top

МАГ/The International Association for the Humanities     ЖУРНАЛ МЕЖДУНАРОДНОЙ АССОЦИАЦИИ ГУМАНИТАРИЕВ | Volume 5, Issue 1 (34), 2016.

«Время перемен» в российской науке: есть ли место в ней гражданскому обществу? (соотнесение казанского опыта с общероссийским)

Twitter ButtonGoogle+ ButtonFacebook Button

Гражданское общество в науке предполагает совокупность людей, объединенных общим коммуникативным пространством, гражданскими инициативами, демократическими взаимоотношениями внутри сообщества, основанными на принципах интеллектуального равенства, диалога и конструктивной, позитивной критики. Возникает вопрос: есть ли место такому явлению в российской науке, которая находится в перманентном «времени перемен», – в ситуации формальной (институциональной) и содержательной (методологической) трансформации? В данном эссе, я как человек, функционирующий в контексте казанского научного сообщества около 15 лет в разных статусах – студента, аспиранта, преподавателя – буду говорить о казанском опыте, соотнося его с общероссийским. Уникальна ли ситуация с гуманитарной наукой в Казани в условиях повышения «федеральности» его научных институций? Или она типична для России? В чем причина этой специфичности? В «национальности» и «автономности» Татарстана? Или же она зависит от инициатив и качеств научного сообщества, доставшегося в наследство от советской науки, не желавшего или не способного трансформироваться? Вот основные риторические вопросы моего эссе.

Управление гуманитарной наукой в России в последнее время все более отходит от неких намеков 1990-х гг. на самоорганизацию и все более становится формальным, чиновничьим, осуществляемым так называемыми «эффективными» менеджерами, иногда лишь номинально принадлежащими к научному сообществу. Вследствие этого все научные инициативы, навязанные «сверху», – формальные, механицистские, парой не затрагивающие содержательной стороны, а сконцентрированные на количественном показателе. Это смело можно отнести и к казанскому опыту.  Ну, скажем, считается, что учреждение научно-образовательных центров по каждому направлению сразу же приведет к повышению качества и количества научных исследований, активному международному обмену! Во многих институтах и университетах половина этих НОЦ существует лишь на бумаге, в других же – речь о качестве изучения в принципе не идет. Есть штат, может быть и финансирование и нет результата, если, конечно же, не считать формальные собрания и отчеты результатом?

Возникает вопрос: где реальные академические инициативы в российской, в казанской науке? Наверное, их почти нет. Приведу пример Казани. В Казанском федеральном университете существует сейчас Центр изучения постсоциализма, который поддерживает инициативу ученых в плане академической мобильности. Так же им проводятся образовательные школы, конференции, организуются лекции ведущих мировых ученых. До недавнего времени одним из центров таких инициатив (или консультаций по ним) был журнал «Ab Imperio», редакция которого до переезда в США располагалась в Казани. И это всего-то на миллионную Казань с вполне развитой и многообразной структурой научного сообщества? Остальное – это основанные на личных связях неформальных сообщества гендерных историков, историков «культурной истории» (повседневности), интеллектуальной истории (сотрудничающих, с Российским обществом интеллектуальной истории) и др.

Получается, что инициативы снизу, неформальные и демократические, по-видимому, никому в Казани не интересны. Потому что будут либо не поддержаны, либо переиначены в институциях. В ситуации «федерализации» университет стал более бюрократическим, появилось множество инстанций и посредников, которые визируют документы, передавая их на следующий нижестоящий уровень. Во многих академических и образовательных учреждениях появилось масса новой отчетности, которая пожирает время и создает видимость работы. Личный опыт показывает, что попытки преобразовать научный кружок студентов (считаю, что эта форма мотивации студентов к научной деятельности несколько устарела) в некий методологический семинар студентов и аспирантов, в некий «клуб по интересам» не увенчались успехом. Зачем студенту заниматься методологией, когда почтенные профессора и даже представители среднего поколения (40–50 лет) свято верят в принцип объективности и следуют мифическому историзму, суть которого толком объяснить не могут? Но это опыт внутренне университетский. Говоря о внешнем опыте, казанский опыт соотвествует общероссийскому сценарию. Многие академические инициативы, особенно в конце 1990 – начале 2000-х гг., развивались следующим образом: формировались по грантам, ориентированы были на молодых ученых, которые должны были «продвигать» почерпнутые идеи и методологии в своих курсах и монографиях. Часто влияние этой инициативы было локальным или даже «точечным» (узкий круг коллег) и прекращалось с завершением финансирования проекта. Что дальше? А дальше инерция с разной силой ускорения: либо исследователи пытаются самоорганизоваться в некое сообщество и продолжить научное взаимодействие, либо все «канет в Лету».

Личный опыт участия в ReSET в 2008–2011 гг. по сравнительному изучению религиозных традиций свидетельствует о следующем. После окончания финансирования перед нами как участниками проекта встал вопрос о формах самостоятельной неформальной организации на данном этапе. Было решено создать Ассоциацию историков религии (АИР), совершенно неформальную (без взносов, регистрации) для дальнейшего научного общения. Средством коммуникации был выбран созданный сайт ReSETа. Но общение особо не состоялось: конечно сложились творческие тандемы, хорошие дружеские отношения. Но они единичны. География ReSETа, включавшая Украину, Белоруссию, Россию и Казахстан, дала о себе знать: в условиях отсутствия финансирования не просто так собраться всем в одном месте. Говоря о методологической диффузии, интервенции, рецепции (можно назвать по-разному) в России и Казани как ее части в 1990-е – начале 2000-х гг.  можно отметить определенное отставание Казани от общероссийского уровня. Складывалась парадоксальная ситуация: если рассматривать общероссийский уровень – это заимствование концепций из Европы и США 10-30 летней давности, то Казань тут отставала от общероссийского уровня лет на пять как минимум. Если «лингвистический разворот» европейской методологии 1970–1980 гг. стал усваиваться в России в 1990-е – начале 2000-х (в Казани в 2000-х гг.), то «визуальный разворот» 1990-х –  стал усваиваться в 2000–2010-е гг. (в Казани эпизодически применяется, но статус визуального источника многими не признается). А, наверное, Казань в научном плане могла быть выше и лучше: ученых профессионалов, качественно (не описательно) занимающихся исследованиями могло быть больше, научное сообщество могло быть многообразнее!

Современные тенденции в условиях «федеральности» вуза свидетельствует, что отставание будет увеличиваться. Это можно объяснить как бесконечной трансформацией гуманитарных институций в КФУ, так и в целом «инновационны м, техническим» вектором его развития. Иногда складывается ощущение, что работаешь в молодом коммерческом ВУЗе 1990-х гг. с не устоявшиейся специализацией, не отработанной программой и отсутствием традиций в преподавании. Чем объяснить такое положение вещей? Это отставание в методологическом и образовательном плане? Определенный вклад в это вложило и само гуманитарное сообщество, раздираемое противоречиями (часто не имеющими к науке никакого отношения), которое в Казани не сумело самоорганизоваться в 1990-е – начале 2000-х гг., а заключало всевозможные тандемы с властными структурами или являлось механизмом «остепенения» чиновников.

Во-первых, в некоторых сегментах гуманитарного образования продолжают существовать некие касты, уцелевшие в течение всех 20 с чем-то лет постсоветского времени. Руководствуясь инстинктом самосохранения, они не желают воспринимать что-то новое. Как показывает возрастная ситуация,  на их место приходит чуть младшее поколение, руководствующееся такими же жизненными ориентирами. Во-вторых, дело, наверное, еще и в определенной «методологической диверсии», в которой виноваты и сами ученые более молодого поколения. Показательно, что многие из них пытаются усидеть на двух-трех стульях: одно лицо для внутреннего пользования – университета, другое – для общероссийской конференции, третье для заявок на гранты и презентации себя перед западными коллегами?! Получается, что они не верят и не пользуются той методологией, которую изучили и популяризируют? на которую получили деньги по гранту? Тем более не популяризируют ее в своих курсах и среди молодежи? В домашних условиях они занимаются обычным сниженным  описательством, помноженным на личные связи или принадлежность к «титульной нации» для комфортного существования, которое является бессмысленным, паразитическим с точки зрения науки.

Одна из главных черт усвоения методологии в 1990-е – начале 2000-х гг. – это школярское, механицисткое ее применение. Практически у всех кто пытался ее применить в своих исследованиях, даже профессоров, получалось очень механицистское укладывание в основном российского материала в «прокрустово ложе» методологии Фуко или Анналов. Подход был прост: прочитать А.Людке или М. Фуко и применить его на практике, не интрериоризировав методологию. Часто были и такие случаи, когда человек, не владея, скажем, французским языком, писал диссертации о методологии французских постмодернистов. Получались вторичные или третичные интерпретации.

Важным здесь конечно являлся фактор московских посредников – ученых, занимавшихся в 1990-е гг. по программе Дж. Сороса переводом методологических книг (обновление гуманитарного образования) и их интерпретацией, которая стала моделью для многих провинциальных историков. Зачастую совсем разные подходы подавались «под одним соусом» как нечто идентичное. Ну, скажем, приходилось встречать, как методологии М. Фуко (археология знания) и А. Лавджоя (история идей), противоположные в своих принципах, прописывались как что-то сходное под знаменателем «интеллектуальной истории». И таких примеров много. Междисциплинарность, методологический плюрализм и свободное оперирование методологией часто ставит и вопрос о «калибровке» методологии, о том, что бы быть адекватным в ее выборе, а не поддаться интеллектуальной моде. Не применять масштабные схемы «власть-знание» М. Фуко или «структуры большой длительности» к микроисследованиям и наоборот.

Казанский опыт свидетельствует о качественном усвоении «лингвистического поворота» в 1990-е – начале 2000-х гг. (текстология, генетическая критика, тесное взаимодействие с филологами стало достижением историков), чего нельзя сказать о визуальности, которая до сих пор признается маргинальной сферой и не имеет статуса полноценного исторического источника. Параллельно в это же время в Казани развивалась гендерная история, история повседневности (культурная история), интеллектуальная история, постоколониальные исследования («Ab Imperio»). Все это делалось историками, активно взаимодействовавшими – посредством летних школ, методологических семинаров, круглых столов – со столичными исследователями. К сожалению, такие направления как устная история (oral history), микроистория, методология М. Фуко и др. не стали объединяющими для неформальных сообществ ученых.

Ситуацию с методологией можно объяснить по-разному. Во-первых, это почти полное отсутствие неких независимых дискуссионных площадок, вокруг которых идет объединение ученых, например, журналов, постоянных семинаров и др. Во-вторых, это кадровая политика в вузах как инерция от советского прошлого: подбирают не специалистов под определенные темы, направления исследований, а темы подбираются под существующий и часто неизменный набор людей. Иногда складывается поразительная диспропорция: на кафедре истории домодерного периода не остается специалистов по средневековью, в то время, как там работают специалисты по современности.

В целом, складывается впечатление, что «молодость» и связанная с ней «болезнь роста» для постсоветской российской (и соответственно казанской) науки, высшего образования не осталась в 1990-х – 2000-х гг., а поразительном образом продолжается до сих пор. Российской науке, как и ее институтам, по-видимому, уготована «вечная молодость», когда одна неустоявшаяся традиция сменяется другой, когда курс на инновации сменяется стабилизацией и наоборот. И «вечная молодость» предстает здесь ни в смысле возрастного, идейного обновления науки (идейной напористости молодых, «которая города берет»), а  в смысле инфантильности научного сообщества, патернализма чиновничества и профессиональной дезориентации общества. В итоге в России «время перемен» в науке уже вступает в третье десятилетие и главная тенденция – это свертывание каких либо намеков на формирование гражданского общества в гуманитарном сообществе. Оно все больше поляризируется на управленцев и просто ученых, на людей разделяющих западную (мировую) методологию и людей, вполне довольных описательной гуманитарной наукой.

Михайлов Андрей Юрьевич, Казанский федеральный университет.

,

Comments are closed.