top

МАГ/The International Association for the Humanities     ЖУРНАЛ МЕЖДУНАРОДНОЙ АССОЦИАЦИИ ГУМАНИТАРИЕВ | Volume 5, Issue 1 (34), 2016.

Гендерная лингвистика в Беларуси и Чехии: беседуют Катерина Кедрон и Александр Першай

Twitter ButtonGoogle+ ButtonFacebook Button

Исследования взаимоотношений языка и гендера в постсоветском языкознании стали активно разрабатываться во второй половине 1990-х гг. Примерно пятнадцать лет назад гендерные исследования – как дисциплина, методология, поиск нового концепутального языка и т.д. – были одной из немногих интеллектуальных «отдушин», позволявших уйти от давления устаревшего, но по-прежнему влиятельного наследия постсоветской системы гуманитарного знания. В своем роде гендерные исследования были знанием нового типа – они олицетворяли связь с «прогрессивными» западными теориями, давали возможность исследовать привычный, в нашем случае лингвистический материал с новой стороны.   

Это в то время новое направление получало разную интерпретацию в работах постсоветских лингвистов: многие исследователи/-цы обозначали свою работу как анализ каких-то концептов «через призму гендера», репрезентацию гендерных отношений в конкретных видах языковых единиц, образы мужчин и женщин в картинах мира отдельных языков и сравнительные исследования разного рода «гендерного» материала в разных языках. Во второй половине 2000-х гг. интерес к этой области языкознания утих и «локализировался» в отдельных статьях, кандидатских диссертациях, предлагающих компаративистский анализ гендерных единиц в разных языках, и студенческих рефератах.

В 2002 г. беларусский* лингвист Александр Першай отметил, что одной из главных проблем постсоветской гендерной лингвистики являются редуцированное понимание категории гендер и описательных характер исследований, т.е. постсоветские языковеды тщательно описывают языковой материал, но не предлагают гендерного анализа исследуемых единиц. Он отмечает: «Положение может измениться лишь после того, как на смену анализу гендерных  различий языкового материала придет вопрос о том, почему такая разница [между мужчинами и женщинами] существует, как и для чего она действует, а также почему гендер в лингвистике надо рассматривать как прикладную категорию» [1; с. 246].

Насколько верно такое положение вещей и каковы перспективы гендерных исследований в лингвистике редакция электронного журнала «The Bridge-MOCT» предложила обсудить специалистам, занимающимся гендерной фразеологией, выпускникам кафедры теоретического и славянского языкознания филологического факультета Беларусского государственного университета Катерине Кедрон, преподавательнице университета им. Менделя в Чехии, и Александру Першаю, преподателю Центра гендерных исследований Европейского гуманитарного университета в Литве.

 

Alex Pershai_resАлександр Першай: Я думаю, что перед началом разговора следует обозначить временной промежуток, когда мы начали заниматься гендерной лингвистикой. Этот аспект важен, т.к. интеллектуальный ландшафт несколько раз значительно изменился в течение последних двадцати лет. Я закончил филологических факультет в 1997 г. и защитил кандидатскую диссертацию по гендерной фразеологии в 2002 г. Моя работа была второй кандидатской диссертацией в Беларуси по гендерной лингвистике. Насколько я знаю, первой в этой дисциплине защитила диссертацию Нателла Мартысюк [2]. Этот аспект важен потому, что на момент работы над моим кандидатским проектом практически не было прецедентов таких квалификационных работ. Были отдельные статьи, материалы конференций, сборники статей, например, «Гендер как интрига познания» [3], и редкие монографии, среди которых одной из первых была «Гендер: лингвистические аспекты» А.В. Кирилиной [4]. То есть приходилось не просто анализировать определенный сегмент языкового материала, а тестировать возможности использования новых методологий, например, включение в лингвистическое исследование элементы социальной теории, помогающей вскрыть механизмы распределения власти, скрытые во фразеологическом материале.

Катерина, а как вы пришли к исследованию гендерной фразеологии?

2 foto KedronКатерина Кедрон: На последних курсах учебы в университете меня заинтересовала тема гендерных исследований в области лингвистики. На тот момент в связи с популярными тогда в лингвистической среде теориями категоризации действительности, отражения этнических характеров в наивных картинах мира. Тема гендера мне тогда показалась настолько интересной и динамичной, что немного позже я выбрала ее для проекта диссертации, которую позже защитила в университете им. Масарика в Брно (Чехия). Оказалось, что и в чешской лингвистической среде данная тема практически не разработана, и это вопреки тому, что считается, будто бы она «избитая» и «на слуху». На самом деле здесь она непопулярна и развивается очень медленно, в основном в рамках статейных публикаций и отдельных диссертационных исследований. На мой взгляд, это связано с сильной традицией структурализма, когда давно не существующий Пражский лингвистический кружок держит лингвистику в своих тисках. Я не раз встретилась с мнением, что исследования фразеологии, языковой картины мира и пр. не являются в полной мере научными. Не менее недоверчивы чешские лингвисты и к гендерным исследованиям, особенно когда они выходят за рамки классической лингвистической методологии.

А.П.: При изучении взаимосвязей языка и гендера является важным то, как и какое значение лингвисты вкладывают в категорию гендер. Сергей Ушакин давно обратил внимание на то, что бóльшая часть исследователей/-ниц рассматривает гендер как «культурный» вариант «полового диморфизма» [5].

2 cover_webДля меня гендер в языке – это не маркер пола, а механизм регулирования властных отношений, который выражается в наличии/отсутствии определенных единиц, их нейтральности или наоборот эмоциональной и стилистической окраски и т.д. Причем гендер не выступает как изолированная категория, он встроен в различные социальные институты такие, как семья, брак, сексуальность, возраст, образование, гражданство и т.д. То есть для меня гендер – это всегда активная категория, то, что называет, закрепляет и «подсказывает» стандарты нормативности и положение индивида по отношению к ней. Другими словами, гендерно маркированные слова и выражения лингвистически дают или отнимают право на доступ к социальным ресурсам, которые могут выражаться как символически, так и вполне «материально», например, в праве наследования собственности, приеме на работу или возможности заключения брачных отношений. Этим проблемам посвящена моя недавно опубликованная монография «Семантика пола: репрезентация гендерных отношений во фразеологии» [6].

2 Kedron coverК.К.: Да, безусловно, гендер – это активная категория, «заставляющая» нас – носителей языка – думать системой стереотипов, предписывающих обоим полам целый ряд норм, отклонение от которых карается общественным осуждением. Выражения типа будь мужчиноймужик ты или не мужик?поговорить с кем-то как мужчина с мужчиной, а также о женщине – настоящая ледипрекрасный пол, закрепившиеся в русском языке (и это вопреки мнению В.Н. Телия [7], считающей выражения такого типа не полностью устоявшимися и чуждыми для русского языка) и целый ряд других, предписывают носителям не только довольно четко очерченные представления об обоих полах, но и «стимулируют» определенное поведение в рамках этих представлений. На сегодняшний день понятно, что язык насыщен такого рода стереотипами. Понятно также и то, что это далеко не всегда на виду и что иногда, даже при желании, непросто их выявить, носители языка часто не осознают, что, в сущности, они являются «пленниками» представлений, заложенных в их собственном языке. Некоторые из этих проблем рассматриваются в моей монографии «Гендерные аспекты в славянской фразеологии» [8].

В то же время нельзя сказать, что это замкнутый круг. Новые социальные тенденции рано или поздно проникают в язык и речь. И очень ярким примером этому является чешский язык, где вслед за активной феминизацией общества последовали ярко выраженные тенденции в языковой системе, прежде всего активизировались словообразовательные процессы в области производства женских форм от имеющихся мужских (названия профессий, должностей, титулов и др.). Это происходит наряду с активным сознательным употреблением обращений, подчеркивающих присутствие женщин (напр., Уважаемые студенты и студентки, уважаемые читатели и читательницы, радиослушатели и радиослушательницы). Это говорит о том, что категория гендера в языке действительно активна, она прямо связана с социальными процессами, с изменением не только роли женщины, но и ее самосознания и признания важности ее присутствия обществом. Таким образом, отражение гендера в языке может претерпевать значительные изменения, хотя в разных языках они могут происходить с разной скоростью.

Скажите, Александр, с чем вы связываете меньшую активность в этом отношении русского и беларусского языков? А также имеют ли, по вашему мнению, смысл какие-либо реформы языка, вызванные желанием ускорить его феминизацию?

А.П.: Гендерно-нейтральная реформа языка, безусловно, нужна и важна как один из ключевых элементов снижения гендерной депривации, то есть ущемления социальных прав и полномочий по признаку пола, которая проявляеся и на языковом уровне (см. подробнее). Однако в России и Беларуси сейчас идет «обратная» тенденция: активно пропагандируются традиционные ценности патриархатного общества. Здесь важно помнить, что русский – это региональный «лингва франка» и язык метрополии бывшей Российской Империи и Советского Союза, а беларусский – язык «малой» нации, поэтому в этих языках осуществляются разные языковые политики. В беларусском языке женские агентивы употребляются активнее, но, по-моему, это больше связано с постсоветским национальным проектом, чем с желанием достичь в Беларуси гендерного равенства [см. 9].

К.К.: Мне кажется, что не только в постсоветском пространстве, но в Восточной Европе в широком понимании наблюдается кризис гендерной лингвистики. Несмотря на то, что возник целый ряд серьезных публикаций (некоторые из них уже были упомянуты), пока нельзя говорить о полностью оформившемся направлении языкознания. Как вы думаете, с чем это связано?

А.П.: Вероятно, здесь имеет место несколько причин. С одной стороны, проблематично «упрощенное» понимание понятия гендер, т.к. для многих лингвистов гендер продолжает оставаться маркером пола, но не катализатором выстраивания социальных иерархий. С другой стороны, нехватка литературы, как восточноевропейской, так и переводной западной. И, конечно, сказывается общее снисходительное (в лучшем случае) отношение к гендерным исследованиям и отрицательное отношение к феминистским идеям вообще, что распространяется на гендерную лингвистику.

Это если говорить о заимствовании западной гендерной лингвистики, то в постсоветской и шире – восточноевропейской школе существуют единичные переводные авторы и работы, которые масштабно цитируются, например, работы Р.Лакофф, Д.Спендер, Д.Таннен, и М.Хеллингер, гораздо реже слышна критическая позиция Д.Кэмерон. Но насколько мы можем говорить о создании «своей», постсоветской методологической и концептуальной школы? Для меня пока в этой области больше вопросов, чем ответов.

К.К.: Конечно, это очень неоднозначный вопрос. И здесь, наверное, стоит учитывать разные факторы. Одним из них является определенная «эгоцентричность» как советской, так и постсоветской лингвистики. Западные теории часто воспринимаются лишь как некий теоретический фон, чувствуется их недопонимание (возможно, из-за языкового барьера, как вы и сказали, на русский язык переведено лишь несколько классических работ), очевидно, их неприятие,  или, по крайней мере, нежелание отождествлять свои исследования с ними (скорее всего, из-за феминистической направленности большинства из западных работ). На сегодняшний день постсоветская лингвистика не готова принять гендерную тематику в западном понимании. И еще одной причиной этого является, на мой взгляд, то, что острая социальная проблематика, ставшая центром гендерных исследований, в постсоветской лингвистике не воспринимается как проблема (что можно наблюдать и в обществе).

А.П.: Согласен. Более того, как уже упоминалось ранее, попытки заострить лингвистический анализ именно на социальной стороне гендерных отношений часто приводят к тому, что такого рода работам отказывают в серьезности, а иногда и научности.

Чем работа с фразеологических фондом отличается от исследования других видов языкового материала? Почему так много лингвистов «останавливаются», сравнив гендерно маркированный материал в разных языках?

К.К.: Прежде всего исследования фразеологии многогранны. Исследовать можно их семантику, образную составляющую, этимологию, компонентный состав, изучение каждого из этих аспектов (или же их комплекса) может принести значимые результаты. Нельзя, конечно, не упомянуть особенного характера фразеологизмов, представляющих собой микротексты, отражающие и сохраняющие множество языковых или культурных особенностей. Выводы, получаемые в результате сравнительных исследований, представляют собой особый лингвистический интерес, поскольку они дают богатый и интересный материал. Может быть, в этом и есть ответ? Исследователи не чувствуют нужды идти дальше? А как вы думаете, к чему должны стремиться гендерные лингвисты, к чему должны вести их исследования?

А.П.: По-моему, ответ здесь кроется в другом: каким образом конкретные исследователи и исследовательницы позиционируют себя дисциплинарно? То есть, как они соотносят свою работу с академическими дисциплинами языкознания, гендерных исследований и, в некоторых случаях, теории культуры и социальной теории? То есть речь идет о том, насколько сами лингвисты считают гендерные исследования и особенно гендерную теорию частью лингвистического исследования. И если считают, то вопрос о следущюем шаге после лингвистического описания и/или сопоставительного сравнения материала снимается сам собой – важно объяснять значение проанализированного языкового материала в социокультурном контексте [см.: 1].

Этот аспект мне кажется очень важным, поскольку это не просто вопрос дисциплинарной принадлежности. Это – вопрос включенности в (академический) дискурс обсуждения интерсексиональности гендера и языка, а на Западе – это еще и проблема распределения власти, доступа к социальным ресурсам, а также видимости и признания идентичности. Ученые, работающие в «традиции» (западной) гендерной лингвистики – а это устоявшая дисциплина, со своими «внутренними» направлениями, хрестоматийными текстами, дебатами и т.д. – чаще показывают, как язык «вовлекает» весь указанный комплекс проблем. Насколько политизированность и социальность категории гендера проникает в работы «классических» лингвистов – другой вопрос.

Причем здесь важна не феминистская позиция как таковая, ведь многие исследователи/цы гендера в разной степени ассоциируют себя и свою работу с феминистскими идеями, а открытость к теориям гендерной и феминисткой лингвистики. Потому что, если сказать, что кто-то берет только разработки гендерной лингвистики, а идеологию феминизма оставляет «за кадром», то это равнозначно признанию того, что эти ученые не понимают западных разработок, которые они привлекают в свои исследования. Основные теоретические разработки западной гендерной лингвистики порождены именно феминистским подходом к понимаю языка как системы (работы Дейл Спендер и др.), распределение «позиций» пола в языке (работы Робин Лакофф и др.), особенность речевых практик по признаку пола и мифы о них (см. некоторые работы Дэборы Кэмерон) и т.д.

Другая «тема», которая часто звучит в гендерной лингвистике – это «асимметрия» пола и рода в языке. О чем именно мы говорим, когда употребляем это понятие?

К.К.: Асимметрия рода в языке выражается в андроцентризме – ориентации языковой системы на мужской род, пронизывающей всю языковую систему. В разных языках это может проявляться по-разному. Особенно ярко это явление отражается в славянских языках, являющихся флективными. Среди прочего можно упомянуть совпадение основных парадигм мужского и среднего родов в косвенных падежах, которым противопоставлена отличающаяся парадигма женского рода; склонение местоимений кточто (и их дериватов) по образцам мужского рода (также и на синтаксическом уровне – местоимение кто предопределяет использование других членов предложения в форме мужского рода; употребление местоимений мужского рода для обозначения женщин (не далее как сегодня я была свидетельницей разговора, содержащего предложение, содержащем такое несовпадение: У вас очень красивая шляпка, сегодня не каждый день увидишь девушку в шляпе. Не каждому шляпки к лицу (мужчины не носят шляпки, но употребляется именно мужской род местоимения). На уровне лексики это прежде всего неравная представленность названий мужчин и женщин: в разного рода тематических областях доминируют наименования мужского рода (и это касается даже чешского языка, где, как уже было сказано, наблюдается активный процесс  «выравнивания» асимметрии в данном фрагменте лексики). В целом обозначений мужчин больше, чем обозначений женщин [10].

А.П.: На счет последнего утверждения не соглашусь, т.к. мои исследования гендерно маркированной фразеологии наоборот показывают, что женщина как «отклонение» от языковой и социальной мужской нормы номинируется активнее, поскольку «норма» и так понятна, а вот женщину как «второстепенного» и «зависимого» языкового субъекта нужно четко определить, например, обозначить достижение брачного «возраста» женщины – быть на выданье, но не сидеть в девках, или показать «крайности» допустимой сексуальной свободы женщины, располагающуюся где-то между старой девойсиним чулком и женщиной легкого поведения. И такие матрицы поведения охватывают практически все сферы деятельности и жизни женщины. Хотя, возможно, что процесс «нормирующей» гендерной номинации отличается в разных языковых сегментах.

Неравномерная «представленность» пола в языке тесно связана с проблемой языкового сексизма. Что мы понимаем под этим термином?

К.К.: Явление языковой асимметрии тесно связано с вопросом неравной представленности мужского и женского полов (в отношении людей) в языке, которое иногда определяется как языковой сексизм. Неравная представленность полов в языке выражается по-разному. Одним из самых значительных ее проявлений является то, что за обозначениями мужчин скрывается указание на оба пола (например, как видно из приведенных примеров, формы мужского рода обозначают людей обоих полов или группы людей, включающие представителей разных полов) и, таким образом, присутствие женщины предстает как факт второстепенного значения. А то, что это происходит на разных уровнях языка (некоторые из примеров были приведены выше), свидетельствует о системности и широкой представленности данного явления.

А.П.: Включение людей всех полов в мужскую норму также называют обобщенное мужское. Но проблема языкового сексизма гораздо сложнее и глубже: языковой сексизм ущемляет права женщин как социальной группы. Отсутствие какой-то номинации для женщины или ее стилистическая маркированность связаны с распределением социальных ролей в обществе. Язык имплицитно указывает на то, кем можно и следует быть женщине, а кем нельзя, что делать поощряется, а что нет. То есть мы снова возвращается в социальности гендера, к пониманию того, что язык всегда включен в социальные иерархии разного рода, а мы – носители языка – поддерживаем патриархатную структуру общества, когда употребляем обобщенные мужские формы или сексистcкие стереотипы, отраженные в лексике и паремиях, для номинации женщин.

Катерина, как Вам представляются будущее гендерной лингвистики?

К.К.: Западной или восточноевропейской? У каждой из них пока что свой путь. Постсоветскую гендерную лингвистику ожидает процесс утверждения своих позиций среди других научных дисциплин. На сегодняшний день имеется уже довольно большой корпус научных текстов, представляющий выводы к изучению широкого языкового материала (в том числе и сравнительного), однако фактически развиваются  уже имеющиеся концепции западной лингвистики или отечественного языкознания, и мне кажется, что постсоветская гендерная лингвистика находится на таком этапе, когда должны возникнуть свои крупные идеи и концепции. А каково ваше мнение на этот счет? И как вы думаете, можно ли ожидать нового этапа в развитии западной гендерной лингвистики?

А.П.: Сложно делать какие-то прогнозы, но в североамериканских странах я могу отметить тенденцию к «включающему» языку, особенно на волне всеобщего внимания к трансгендерности. Выходит большое количество исследований и еще больше блогов, интервью и телепередач, показывающие что 1) полов и гендеров больше, чем два, т.е. мужчинами и женщинами все не ограничивается, и 2) если включать женщин, то нужно включать и трансгендерных людей, причем делать это с уважением (недавним примером может послужить статья в «Вечернем Могилеве», полная трансфобии и речей ненависти, отзыв на нее можно прочитать здесь). А чисто с языковой точки зрения следует обратить внимание на предлагаемые самими трансгендерными людьми «включающие» грамматические и орфографические формы. В русскоязычном пространстве это формы с нижним подчеркиванием перед родовым окончанием (например, читател_ьница, исследовател_ьница) их активно использует транс*активист_ка Яна Ситникова. То есть проблема включающего языка не утратила своей актуальности. Что касается Восточной Европы, то, возможно, что под влиянием лингвоантропологии появится новая волна исследований, посвященных именно социальной стороне гендерной репрезентации в языке.

Катерина, большое спасибо за интересный разговор. Давайте продолжим обсуждение этой темы, а заодно пригласим коллег, работающих в этой области, подключиться к нашей дискуссии.

К.К.: И вам, Александр, спасибо за новые и смелые – для нашего восточноевропейского пространства – взгляды. Продолжение обсуждения затронутых здесь проблем просто необходимо, также как и развитие ряда упомянутых актуальных, но почти табуированных у нас тем.

 

* Здесь используется современная орфография: Беларусь и беларусский. Многие российские издания по-прежнему употребляют названия времен СССР Белоруссия и белорусский, что, на наш взгляд, является актом символического насилия над национально значимым выбором независимого государства и нации.

[1] Першай, А. Колонизация наоборот: гендерная лингвистика в бывшем СССР // Гендерные исследования. 2002. Вып. 7-8. С. 236-249.

[2] Мартысюк, Н. П. Стратегии поведения как отражение гендерных социальных ролей (в ситуации конфликта) / Автореферат дис. … к. филол. н. Минск, 2001.

[3] Гендер как интрига познания. Сост. А.В. Кирилина. Москва: Рудомино, 2000.

[4] Кирилина, А.В. Гендер: лингвистические аспекты. Москва: Институт социологии РАН, 1999.

[5] Ушакин, С. Поле пола. Вильнюс: ЕГУ; Москва: ООО «Вариант», 2007. С. 189-192 и в других местах.

[6] Першай, А. Семантика пола: репрезентация гендерных отношений во фразеологии. Вильнюс: Издательство Европейского гуманитарного университета, 2014.

[7] Телия, В. Н. Русская фразеология. Семантический, прагматический и лингвокультурологический аспекты. Москва: Языки русской культуры, 1996.

[8] Kedron, K. Genderové aspekty ve slovanské frazeologii (na materiálu běloruštiny, polštiny a češtiny). Praha: Karolinum, 2014.

[8] Першай, А. Феминистская языковая реформа как ресурс беларуского национализма: частный случай «феминизации беларуского языка» // Ab Imperio. 2013. №1. С. 303-327.

[10] См., напр.: Кронгауз, М. А. Sexus, или Проблема пола в русском языке // Русистика. Славистика. Индоевропеистика. Москва: Индрик, 1996.

 

Катерина Кедрон, Ph.D. (Университет им. Менделя, Институт языковых и культурных исследований), автор книги «Гендерные аспекты во фразеологии (на материале беларусского, польского и чешского языков)». В центре основных научных интересов – гендерные исследования, изучение и сравнение славянских языков.

 

Александр Першай, Ph.D. (Университет Трента), кандидат филологических наук (Беларусский государственный университет), лингвист, специалист по теории культуры и гендерным исследованиям, специалист по академическому развитию, научный сотрудник и преподаватель магистерской программы Центра гендерных исследований Европейского Гуманитарного университета (Вильнюс). 

, ,

Comments are closed.