top

МАГ/The International Association for the Humanities     ЖУРНАЛ МЕЖДУНАРОДНОЙ АССОЦИАЦИИ ГУМАНИТАРИЕВ | Volume 5, Issue 1 (34), 2016.

Границы жанра: (не)академическое письмо о личном опыте. Две реплики о поиске формы (не)научного высказывания

Twitter ButtonGoogle+ ButtonFacebook Button

Публикуемые ниже заметки связаны с двумя проблемами. Во-первых, это вопрос о том, что “можно делать” с академической степенью людям, которые не являются профессиональными исследователями (или являются не только исследователями); какие “преимущества” может давать такая степень и получение связанных с ней навыков в иной профессиональной перспективе. Второе соображение касается тех “способов говорения”, которыми пользуются в своей работе ученые: как можно трансформировать их для донесения “научной истины” неакадемической публике, что также связано с расширением профессиональных возможностей. 


shadrina_coverМы предлагаем начать этот разговор, обратившись к недавно опубликованной книге Анны Шадриной «Не замужем: Секс, любовь и семья за пределами брака» (Москва: НЛО, 2013), которая находится на стыке журналистики и социологии (мы сообщали о ее выходе в одном из предыдущих номеров). 
Имея доступ к широкой аудитории, журналистика, при объяснении социальной действительности, как правило, не обращается к передовым теориям. В то же время, способ изложения актуальной научной мысли часто исключает объекто
в исследования из адресатов послания. Редакция журнала “The Bridge-MOCT” предлагает поговорить о возможности диалога между «полем» и наукой. Обсуждаться будут вопросы о том, с какими трудностями сталкиваются авторы, ищущие способ “понятно” говорить о сложных социальных, культурных и политических вопросах? Существует ли сегодня потребность в таких текстах? И если так, то кто должен должен или может выполнять этот заказ? 

 

shadrinaАнна Шадрина, журналистка, гендерная исследовательница, преподавательница ЕГУ

Проработав десять лет в белорусской журналистике, я осознала, что исчерпала доступный мне инструментарий, с помощью которого я ежедневно описывала окружающую действительность. В 2005 г. я решила отправиться на поиски нового понятийного аппарата в магистратуру по гендерным исследованиям Европейского гуманитарного университета. Для поступления требовалось написать двухстраничное эссе на тему предполагаемого магистерского исследования.

В отсутствиe в Беларуси института научной журналистики я была далека от представлений о том, как может выглядеть академическое письмо. Поэтому в хорошо освоенном мной публицистическом стиле я изложила вопросы, которые были для меня экзистенциальными в то время: почему моя взрослая жизнь не похожа на то, как я представляла ее в детстве? Почему в том возрасте, когда наши предшественницы уже были матерями и женами, многие мои сверстницы, как и я, «продолжают искать что-то другое»? Почему для многих женщин из поколения, чьи ранние двадцать пришлись на 90-е годы, жизненные траектории и идентичности не связаны с традиционными семейными ролями?

Девять лет назад, еще не получив навыка обнаруживать социальные связи, еще не прочитав классических работ по гендерной теории, я не представляла, что «нечаянно» нащупала и выразила нарастающее общественное беспокойство по поводу глобальных трансформаций, связанных с последствиями второго демографического перехода. Однако эти вопросы и тот язык, на котором я их задала, определили мою судьбу на ближайшее десятилетие. В 2007 г. я защитила магистерскую диссертацию по теме «Новая «одинокая» женщина в постсоветской Беларуси». К этому времени в поле постсоветского «академического феминизма» уже был написан корпус текстов о том, как патриархатная идеология, отставая от социальных процессов, ограничивает жизненные перспективы и женщин, и мужчин. Однако основными источниками, объясняющими изменения в брачном поведении, которые разворачиваются со второй половины прошлого века, мне служили исследования на английском языке.

Мне очень не хватало книг, статей и произведений культуры, которые с социально-критических позиций описывали бы локальный контекст, обращаясь к теме диверсификации семейных форм и жизненных сценариев для женщин. Время шло, но соответствующих текстов не появлялось. С усилением в Беларуси, России и Украине неотрадиционалистской риторики, закрепляющей за женщинами ответственность за семейный труд и ориентирующей моих современниц исключительно на реализацию в семейной сфере, стало понятно, что откладывать разговор больше нельзя. Я осознала, что дизайн моей частной истории, в данном случае, делает именно меня подходящим оратором. Прежде всего, альтернативным образом пройдя через возрастные этапы, которые в наших реалиях для женщин ассоциируются с замужеством и рождением детей, я могу говорить о несовпадении между тем, как частная жизнь воображается и тем, как она порой организуется, от первого лица. Во-вторых, продолжая собирать интервью с незамужними женщинами, проживающими в крупных постсоветских городах, я накопила некоторый массив качественных данных, который позволял мне обнаруживать важные инсайты. Кроме того, я знакома с литературой по социологии семьи и эмоций, что дает возможность помещать частные нарративы в более широкий социальный контекст. В третьих, благодаря опыту в журналистике, для меня привычно общаться с широкой аудиторией.

Объединив этот опыт, я написала свою первую книгу «Не замужем: секс, любовь и семья за пределами брака», которая в конце 2013 г. вышла в издательстве «Новое литературное обозрение». Однако хочу отметить, что опубликованный текст стал результатом многолетних и непростых поисков, прежде всего, подходящего языка. С момента начала моего исследования для меня было очевидным, что мои современницы действительно ждут высказывания, подобного культовому американскому сериалу «Секс в большом городе» – такого, которое обращалось бы к их опыту. Но академический формат готового текста – моей магистерской работы не учитывал интересов широкого круга читательниц и читателей. Нужно было создавать принципиально новую работу.

В начале моих писательских экспериментов я ориентировалась на весьма успешные аутоэтнографические книги американской журналистки Элизабет Гилберт – такие, как «Ешь, молись, люби» и «Законный брак», в которых автор популярно излагает историю института брака и его превращений. Произведения Гилберт переведены на русский язык и хорошо продаются здесь. Но в моем исполнении такой текст не нашел своего издательства. Вероятно, описанные местным автором через призму личной истории большие социальные процессы видятся здесь чрезмерно эксцентричным подходом. В то же время, излагать свои размышления, не обращаясь к большим теориям, как это сделано в обожаемых мной работах «The Outsourced Self: Intimate Life in Market Times» Арли Рассел Хохчилд и «Gaga Feminism: Sex, Gender, and the End of Normal» Дж. Джек Халберстам, я не чувствовала себя в праве. За моими плечами нет, как в случае этих ученых, массива академических текстов,  излагающих теоретический контекст, в котором они выступают. Кроме того, «в нашей части света» не было написано таких текстов, как, например, «Загадка женственности» Бэтти Фридан, в которых положения критической теории объяснялись бы популярно. В итоге у меня получился текст на стыке научной журналистики и популярной социологии, который был принят к публикации и, кажется, нашел свою аудиторию. Тем не менее, со стороны академического сообщества мне доводилось слышать претензии о жанровой неопределенности моей книги и упрощенчестве, дискредитирующем гуманитарное знание.

Принимая во внимание критику, тем не менее, хочу отметить, что для меня в данном случае важнее жанровой ясности был опыт поиска языка, на котором можно было бы «просто» говорить о «сложном». Не претендуя на научную репрезентативность, мое исследование, помимо обращения к важной теме, дает опыт довольно нового для нашего пространства письма в категории «нон-фикшн», которое открывает возможности для высказывания как публицистам и академикам, так и другим категориям пишущих.

 

mincheniaВзгляд со стороны: рефлексии об исследовательском письме и власти

 Елена Минченя, гендерная исследовательница, преподавательница ЕГУ

 Для меня книга Анны Шадриной «Не замужем. Секс, любовь и семья за пределами брака» – хороший повод поговорить о конвенциях академического и исследовательского письма. Мне повезло быть непосредственной свидетельницей того, как рождался этот текст. Не умаляя значения содержательной стороны этой книги – работы с теориями и схожими исследованиями, сбора собственных данных и рефлексии над своим опытом – я могу говорить о том, что поиски языка и формы высказывания были одними из самых мучительных и, в итоге, важных. Хотя формально Анна никогда не претендовала на академическое издание, выбрав в качестве своей читательской аудитории своих же современниц/ков, заинтересованных в понимании того, что с ними происходит и как проживаются их жизни, ее книга, по моим наблюдениям, содержит в себе многие значимые тенденции, происходящие в академическом исследовательском письме. Именно о них я и хотела бы поговорить в этом тексте, воспользовавшись книгой Анны как зеркалом, придавшим значимость самой форме высказывания.

Первое движение, которое обнаруживается в современных качественных исследованиях, в целом, и феминистских исследованиях, в особенности, – это внимание к вопросам распределения власти, как в исследовательском процессе, так и в его репрезентации в текстах. В этом контексте можно вспомнить идеи К. Леви-Стросса, в которых овладение навыком письма равносильно установлению власти одного индивида над другим. Письмо в этом понимании обслуживает систему неравенства и призвано скрывать работу власти. Мне представляется, что постструктуралистское перепрочтение академических текстов, показывающее, как реализуются в них притязания на установление истины, может быть еще одним примером того беспокойства, которое начинает озвучиваться в академических кругах по поводу практик письма. Как же писать, чтобы показать свою осведомленность и чувствительность к множественным системам неравенства? Один из возможных ответов – это рефлексивное письмо, письмо, в котором текст не скрывает сам процесс производства «истины». В книге Анны Шадриной есть такие моменты оборачивания взгляда на свою собственную позицию, понимание того, почему ее текст оказывается написанным именно так, почему только такая интерпретация возможна.

Второй момент, который мне представляется важным и который тесно связан с предыдущим, – это очевидное присутствие автора в тексте. Возможно, начать следует с того, что в русскоязычном академическом пространстве появление местоимения «я», «мое» в письме все еще воспринимается как не совсем уместный жест. Но я призываю смотреть еще дальше. Мне близок аутоэтнографический метод – метод, в которым исследователь/ница анализирует свой собственный опыт, вскрывая его социальную и культурную обусловленность. Читая в последнее время самые разные аутоэтнографические исследования, я, в том числе, думала и о книге Анны.

Для меня эта книга является проявлением смелости обнажить свой опыт, подвергнуть его исследованию. И поэтому это также и весьма честный жест,  восстанавливающий равенство между исследовательницей/автором и теми женщинами, которые давали ей интервью. В обычном исследовании, как бы мы ни ценили и признавали значимость наших информантов/ок, мы прячем свою боль, или свой интерес к чужой боли, за цитатами из их речи, и, гарантируя им анонимность, мы делаем свое академическое имя.

, ,

Comments are closed.