top

МАГ/The International Association for the Humanities     ЖУРНАЛ МЕЖДУНАРОДНОЙ АССОЦИАЦИИ ГУМАНИТАРИЕВ | Volume 5, Issue 1 (34), 2016.

К вопросу о проблеме (сознательной) неопределенности в означении методологических подходов: кейс современной белорусской этонографии

Twitter ButtonGoogle+ ButtonFacebook Button

Текст эссе печатается с сокращениями.

 

Сегодня в условиях кризиса белорусской академии, который стал уже традиционным, интересным социальным фактором являются попытки социальной идентификации представителей отдельных институтов, включенных в научные процессы. Одной из ярких иллюстраций этого является социальная растерянность в белорусском профессиональном этнографическом кругу: это и попытки ребрендинга и обозначения себя культурологами и этнокультурологами, и методологические поиски, приведшие к попыткам замены довольно спорного термина фольклор на академически нейтральный нематериальное культурное наследие, и отрицание научного номинования своей деятельности, когда та “замещается” научно-практической работой по охране и учету историко-культурных ценностей и т.д. Такая институциональная неуверенность, поиски собственной идентичности в рамках сообщества, вызванные разрывом культурного поля, в рамках которого ранее существовало академическое сообщество, провалом проекта советско-белорусской академии, все это – общая методологическая неопределенность, – послужили основанием для написания данного эссе.

Одним из определяющих направлений в работе исследователя-этнографа сегодня должна быть методологически обоснованная междисциплинарность, основанная на выборе методов и дисциплин. Такой подход более чем распространен, и границы его довольно часто лежат за горизонтом не только наших традиционных научных дисциплин, но и вообще за горизонтом академического дискурса и практик. Поэтому стоит определиться с критериями “позитивного” междисциплинарного исследования. Положительным исследованием, на котором основывается интерпретация элементов культурного наследия, мы можем назвать работу, определяющую собственный методологический подход, пригодный для изучения конкретного элемента, зафиксированного тут и сейчас. В крайнем случае, в иследовании должна как минимум обозначаться собственная методология. Тогда междисциплинарность в исследованиях культуры приобретает реальное содержание и начинает работать не на снижение качественной планки при повышении количественного показателя, а, напротив, обосновывает качественный показатель.

В основном, попытки ученых-этнографов теоретизировать оставаются в традиционных границах социокультурной науки; при этом они используют давнишние формулировки, предлагающие универсальные каузальные истолкования. Современная критика предъявляет претензии к таким, как правило, количественным исследованиям относительно целого ряда вопросов. Принципиальным тут является то, что критика количественных методов частично совпала с общей деконструктивистской критикой мейнстрима социальных исследований. “Нормальное” социальное исследование приравнивалось критикой к насилию: “такие исследования часто происходят в соответствия с паттернами изнасилования: исследователь врывается, достигает успеха и убегает” [1, с. 340]. В противовес количественным методам были предложены качественные, определяющиеся включенным наблюдением, неструктурированным или частично структурированным интервью, использованием определенных биографических методов, выделением фокусных групп и т.д.

Особенно острый интерес в этом ключе вызывает включение в научную методологию дискурса междисциплинарности, имеющего в основе этнографические исследовательские методы. Сама междисциплинарность, основывается на том, что если в 1960–1970-е гг. исследования главным образом основывались на макротеоретических подходах, то начиная с 1980-х гг. они начали обращаться к микроанализу, основываясь на новых методологических концепциях: “потребительской функции, ограниченной рациональности, сетевого взаимодействия т.д.” [2]. Для нового периода развития науки определяется и новый “набор авторов, из работ которых ученые-гуманитарии черпают идеи, методы, цитаты, в крайнем случае – просто ссылаются на имена. Это свидетельство и проявление междисциплинарного характера современных наук о человеке. Однако в историографии в конце прошлого века сложилась ситуация доминирования … “чужих” классиков. Значимость концепций и моделей, почерпнутых из практически всех социальных и гуманитарных наук, в небывалой степени возросла, что почти свело на нет роль собственно исторических теорий” [2].

Ряд этнографов, которые ранее определяли этнографию как науку историческую, почувствовав определенный методологический диссонанс в номиновании этнологии и этнографии разделами истории, сделали попытку автоэтнографической деноминации, вызванной рефлексией относительно собственной научной идентичности. В особенности этому сильно способствовала “начитанность” книгами по современной культурной и социальной антропологии и социальной теории – от Гиртца и Мосса до Фуко, Барта, Бурдье и др. Эта деноминация приняла форму переименования этнографов в культурологов, а далее, потерпев неудачу, в этнокультурологов. Причина такого обисторивания отечественной этнографии лежит по нашему мнению в имевших место “разделах” историко-филологических факультетов на собственно исторические и филологические, когда сущностно целостные антропологические департаменты фактически делились по живому на кафедры этнографии, которые оставались на исторических факультетах, и кафедры фольклористики, которые оставались на филологических.

Пикантность ситуации заключается в том, что отечественная этнография даже самими этнографами часто воспринимается как историческая дисциплина и ассоциируется с историей. Более того, на этнографию смотрят как на просто раздел в истории, в результате чего она часто лишается оригинальной антропологической методологии и вынуждена использовать остатки теорий “чужих” классиков, которые “достались в наследство” от истории и часто, как ни парадоксально, первоначально были составляющими именно антропологической и этнографической теории и методологии, только “искаженные” историографической призмой. И если в европейской исторической науке никогда так активно, как в конце ХХ в. под влиянием “историографического поворота” и постмодернизма не обсуждались вопросы теории и методологии [2], то в белорусской этнографии, беря во внимание ее вторичность как “исторической дисциплины”, мы такого не наблюдали – даже тут она осталась в стороне, и методологический диспут ее фактически не касался.

[1] Оукли, Э. Гендер, методология и модусы человеческого знания: проблематика феминизма и парадигматические дискуссии в социальных науках / Э. Оукли // Введение в гендерные исследования : в 2 ч. / под. ред. С.В. Жеребкина. – Харьков ; СПб., 2001. – Ч. 2 : Хрестоматия. – С. 336–363.

[2] Савельева, И. Исторические исследования в XXI веке. Теоретический фронтир / И. Савельева // ГЕФТЕР [Электронный ресурс]. – 2013. – Режим доступа : www.gefter.ru/archive/8482. – Дата доступа : 24.04.2013

 

Сивохин Геннадий Александрович, магистр социологии и культурных исследований, научный сотрудник Института культуры Беларуси (г. Минск, Беларусь).

,

Comments are closed.