top

МАГ/The International Association for the Humanities     ЖУРНАЛ МЕЖДУНАРОДНОЙ АССОЦИАЦИИ ГУМАНИТАРИЕВ | Volume 5, Issue 1 (34), 2016.

Насколько исследовательская этика влияет на качество исследования и возможности международного сотрудничества?

Twitter ButtonGoogle+ ButtonFacebook Button

Исследовательская этика – как идея, концепт и практика – всегда занимала важное место в академической работе. Однако стандарты исследовательской этики отличаются в разных странах: их контролируют разные социальные институты и бюрократические процедуры. С растущим количеством международных проектов в гуманитарных и социальных науках «разночтения» в правилах и протоколах исследовательской этики обсуждаются все чаще. Международная ассоциация гуманитариев (МАГ) и журнал “The Bridge-MOCT” начитают серию публикаций на эту тему, а также проведут круглый стол, посвященный проблемам исследовательской этики, на ежегодной Конвенции Ассоциации славянских и евразийских исследований (ASEEES), которая состоится 20-24 ноября 2014 г. в Сан Антонио (США).  

 

pershai_bigНасколько исследовательская этика влияет на качество исследования и возможности международного сотрудничества?

Тема исследовательской этики представляет собой интересный феномен академической жизни. Интерес к этой теме периодически становится предметом научного обсуждения. Однако проблематика исследовательской этики достаточно быстро (и удобно) «забывается», поскольку 1) в постсоветских странах практика исследовательской этики не рассматривается как обязательный атрибут профессионализма и 2) существует множество мнений о значении и применимости понятия исследовательской этики к конкретному исследованию. Например, существует мнение, что исследовательская этика больше применима в биологии, генетике, фармацевтике и т.д. , в то время как часть ученых связывает исследовательскую этику с философским понятием этики, которая представляет собой совсем иное поле знания и не ставит задачей урегулировать проведение опросов или интервью. С другой стороны, для многих ученых исследовательская этика является атрибутом дисциплинарной принадлежности. То есть этика считается “спецификой работы”, например, социологов или антропологов, а представители других, часто смежных дисциплин и интердисциплинарных полей, не всегда видят практику исследовательской этики применимой к своим научным областям. Допустим, «технически» меня можно считать ученым-гуманитарием, т.к. я работаю в областях теории культуры, языкознания, критической теории, а также исследований национализма и гендера. Но поскольку для полноты анализа я привлекаю тексты, культурные свидетельства и мнения от «первого лица»,  правила и протоколы исследовательской этики напрямую применимы к моей работе.

В данный момент я работаю над проектом, посвященном важной социальной проблеме – не буду ее конкретизировать по причинам, которые я постараюсь объяснить в этом эссе. Кроме теоретических и концептуальных разработок мой проект включает анализ различных исследовательских и активистских текстов, а также нормативных документов. Для полноценного анализа поставленной проблемы необходимо привлечение «биографического» материала: важно включить перспективу и дискурсивный «голос» тех людей, чью идентичность и повседневность я изучаю. То есть мне необходимо взять серию интервью. Эту «полевую» часть проекта можно охарактеризовать как работу с респондентами и информантами или, если использовать англоязычный термин,  это – research involving human participants.

Именно эта немаловажная часть проекта регулируется в Северной Америке, как и во многих европейских академиях многочисленными правилами и обязательствами. Казалось бы, все, что я намереваюсь сделать, – это поговорить с желающими дать интервью об их жизни, повседневных тяготах и том, как они сами себя идентифицируют, и потом, изменив имена информантов, чтобы гарантировать их анонимность, включить этот материал в будущую монографию. Однако существует ряд вопросов, над которыми специалисты гуманитарных наук обычно не задумываются. Например, какому риску подвергаются информанты, давая согласие на интервью? Можно возразить, что риска никакого нет, т.к. гуманитарии не проводят «опытов» над людьми, не тестируют новые медицинские препараты и результаты интервью будут так или иначе использоваться анонимно. Однако есть риски, которые не всегда принимаются во внимание.

Существует ряд инстанций, регулирующих исследования, которые в том или ином виде привлекают “живых” информатнов. Например, в Канаде существует правительственное Бюро по исследовательской этике (Panel on Research Ethics), специально созданное для консультаций как ученых, так и участников исследований. Во время консультации выяснилось, что разные группы информантов подвергаются разной степени риска, а маргинальные группы уязвимы вдвойне, т.к. кроме «физической» безопасности они подвергаются институциональному насилию со стороны исследователей, которые вписывают их в социальные и дискурсивные стандарты, часто не задумываясь о том, насколько такие стандарты релевантны. Например, возможный риск, который не всегда учитывается, – это психологические и моральные травмы, которые может вызвать участие в исследовательском проекте. Обсуждая насущные проблемы с представителями какой-то маргинализированной группы, можно придти к неутешительным выводам о том, насколько реальны шансы для людей этой группы быть принятыми обществом, жить и работать без предвззятого отношения, презрения и предрассудков. Обсуждение этих тем может повергнуть участников интервью в уныние или депрессию, то есть причинить моральный ущерб, хотя, разумеется, сам ученый ставит для себя совсем другие задачи. Такие травматические побочные эффекты необходимо учитывать.

В список потенциальных рисков для участиков входят: 1) физический риск, когда может подвергаться угрозе здоровье участиников; 2) психологический риск, когда участие в исследовательском проекте может принести чувство стыда, уныние, стресс и беспокойство; 3) социальный риск, связанный с потерей социального статуса, престижа, работы и положения в обществе; и 4) риск, связанный с потерей приватности (privacyloss), т.е. когда особенности чьей-то личной жизни становятся объектом публичных обсуждений, даже если они основаны на домыслах. Понятно, что эти же самые риски применимы и исследователям, но деятельность ученых оценивается в рамках иных процессуальных протоколов, которые учитываю факторы безопасности на работе (worksafety) и – главное – администрируются другими инстанциями: профсоюзами и университетской администрацией.

Важно также упомянуть тот факт, что «полевые» интервью могут являться редкой, а может и единственной формой дать «голос» какой-то маргинализированной группе. Речь здесь идет не только об увеличении/усилении дискурсивной видимости какой-то группы: в некоторых случаях участие в интервью является формой (само-)терапии (здесь можно провести аналогию с женским движением 1960-х годов в США, где активистские группы «поддержки» отчасти давали возможность обойти ловушки патриархатной системы именно просредством проговаривания своего опыта, см.  например тексты Кэрол Хэниш, перевод доступен по ссылке). Говоря о своей жизни, интервьюируемые не просто «дают информацию», а рассказывают свою «малую» историю и опыт, где смещены привычные оси властных отношений, т.е. есть возможность артикулировать и в какой-то степени проанализировать те социальные, культурные, экономические и политические препятствия, которые интервьюируемые вынуждены ежедневно преодолевать. Однако понимание дискурсивной важности этого аспекта не снижает потенциальных рисков для респондентов.

В большинстве университетов Северной Америки и Западной Европы существуют специальные отделы, контролирующие соблюдение правил и протоколов исследовательской этики (если рассматривать Канаду, то можно сравнить, например: Университет Торонто, Университет Британской Колумбии (Ванкувер), Университет МакГилл (Монреаль)). Подчеркну, что утверждение протоколов исследовательской этики для каждого конкретного исследования является обязательной частью каждого конкретного исследования, в котором участвуют респонденты. Причем независимые исследователи, которые «технически» никому не подчиняются, так или иначе проходят через отделы и бюро исследовательской этики, поскольку соблюдение этих правил является важным показателем профессионализма и сигналом готовности сотрудничать в соответствии с принятыми стандартами при поисках финансирования, потенциальных издателей и партнеров.

Последний пункт важно учитывать при планировании исследовательских проектов с участием ученых из различных регионов. Подчеркну, что речь идет не о том, что где-то исследовательская этика является регулирующим механизмом исследования, а где-то нет, и не о том, что в каких-то контекстах ею можно пренебречь.  Дело здесь в значении исследовательской этики как маркера возможности совместной работы, т.е. работы в соответствии с общими принципами. Даже если в одном проекте работают ученые из разных дисциплин и регионов, то выполнение профессиональных стандартов исследовательской этики будут ожидаться от всех участников проекта. Более того, если западные ученые работают за рубежом, то предполагается, а чаще требуется, чтобы они согласовали порядок работы над исследованием с «внешними» учреждениями в принимающих странах и соблюдали правоохранительные и другие профессиональные стандарты по защите информантов, конфиденциальности и т.д. Невозможность соблюдения норм и предписаний по исследовательской этике может привести к значительным задержкам по утверждению исследования, к приостановлению или потере финансирования и – что немаловажно – отрицательно сказаться на научной репутации.

Каким образом протоколы исследовательской этики включены в работу постсоветской академии, насколько они прозрачны, как соблюдаются? Допустим, я, задавая подобные вопросы, нередко сталкивался только с недоумением – зачем мне это нужно? – или разговорами о том, что соблюдение конфиденциальности респондентов  само собой разумеется. На самом деле такие «бытовые» вопросы часто выступают решающим доводом при решении вопросов об организации и поддержке международных проектов. Что делать в сложившейся ситуации – вопрос другого порядка, поскольку постсоветское пространство неоднородно, в разных странах существуют свои смыслы и стратегии применения исследовательской этики. Мне кажется, что на этом этапе важно публично обсуждать такие вопросы: речь ведь не о том, чтобы «заимствовать» какой-то универсальный протокол и требовать его соблюдения от ученых в разных дисциплинах. Важно разобраться не только в самих регулирующих практиках, но в и тех значениях, которые мы – ученые-гуманитарии – сами приписываем практикам применения и согласования исследовательской этики.

 

Александр Першай, Ph.D. (Университет Трента), кандидат филологических наук (Беларусский государственный университет), лингвист, специалист по теории культуры и гендерным исследованиям, специалист по академическому развитию, научный сотрудник и преподаватель магистерской программы Центра гендерных исследований Европейского Гуманитарного университета (Вильнюс), лектор факультета постдипломного образования Рэймонда Ченга в Университете Райерсон (Торонто).

,

Comments are closed.