top

МАГ/The International Association for the Humanities     ЖУРНАЛ МЕЖДУНАРОДНОЙ АССОЦИАЦИИ ГУМАНИТАРИЕВ | Volume 5, Issue 1 (34), 2016.

Об изучении Народов Севера в России: интервью с Николаем Вахтиным

Twitter ButtonGoogle+ ButtonFacebook Button

В условиях глобализации в постсоветской академии изменяются представления о границах традиционных дисциплин. С одной стороны, заимствуются и адаптируются новые “западные” дисциплины. Например, журналАнтропологический форум” уделяет большое внимание тому, как происходит развитие антропологии в постсоветских странах. С другой стороны, некоторые “признанные” дисциплины демонстрируют существенные “несовпадения” с их “западными” аналогами. Например, восточноевропейская филология не всегда четко коррелирует с ее “близкородственными” дисциплинами за пределами бывшего СССР, свидетельство тому – активная дискуссия, развернувшая на страницах журнала “НЛО”. Кроме того, есть “поля” исследований, для которых сложно определить какую-то одну “основу”, будь то определенная научная дисциплина, регион, или приоритетные концепты, теории и методологии. К таким многогранным областям можно отнести славистику (это изучение только славянских языков и литератур или что-то еще?), постколониальные исследования (от чего следует отталкиваться: от теории, региона, принадлежности к постколониальному контексту?), исследования постсоциализма (к чему ближе эта область знания: к политологии, антропологии, истории? Можно ли определить какое-то ведущее звено?) и т.д.

Журнал “The Bridge-MOCT” планирует представить серию материалов, посвященных обсуждению транформации “традиционных” и развитию новых дисциплин в постсоветской академии. Начать разговор мы хотим с области изучения коренных народов. Не являясь самостоятельной дисциплиной, эта область знания способствует развитию лингвистики, антропологии, истории, социологии, политической теории и теории культуры, а также различных “смежных” областей. О том, как развивалось изучение российских Народов Севера и каким образом оценивать эту область знания, журнал “The Bridge-MOCT” спросил у Николая Вахтина – признанного специалиста по изучению языков и культур народов россйиского Севера, автора учебника эскимосского языка и множества публикаций о народах северо-востока Сибири.

 

Александр Першай:  На сегодняшний день каким образом лучше определить изучение Народов Севера? Можно ли считать это «поле» исследований самостоятельной академической дисциплиной? Или лучше использовать какое-то другое определение?

VahtinНиколай Вахтин: Прежде всего нужно понимать, что по сравнению с ситуацией столетней давности, когда начиналось систематическое изучение Народов Севера (НС), мы сегодня имеем совсем другую картину. Ушли в прошлое небольшие изолированные группы людей, говорившие на никому непонятных языках и не говорившие по-русски, жившие согласно традиционным правилам и нормам, кочевавшие с оленями в тундре, или охотившиеся в тайге, или рыбачившие по рекам, или выходившие в море на кожаных байдарах бить моржей и тюленей. Таких групп больше нет. В некоторых районах Севера остаются оленеводы – но эти люди живут в совсем другом мире, чем жили из прабабушки и прадедушки. Вот ямальские ненцы: да, они живут в чумах и пасут оленей; да, они соблюдают ряд правил и запретов, которые внешнему наблюдателю могут показаться странными; но при этом они пользуются снегоходами, едят хлеб и конфеты, охотно отдают детей в школу (надо же дать детям возможность выбрать жизнь, когда вырастут – жизнь в тундре или жизнь в большом мире, а для этого дети должны уметь говорить по-русски и по-ненецки, одеваться в поселковую и в тундровую одежду, должны уметь читать и писать, и должны уметь пасти оленей). И друг с другом они говорят по мобильнику, а мобильник “Нокия” не без симпатии, как к старому, протертому, но любимому свитеру, называют “деревяшка” и пользуются им только когда айфоны не ловят – а Нокия почему-то ловит… (спасибо Лене Лярской за этот пример).

Понятно, что и культурная антропология, изучающая эти группы, должна быть сегодня другой, не такой, как сто лет назад. Отрасль культурной антропологии, занимающаяся изучением Севера, выделена по региональному принципу и называется “североведение”. Его, наверное, правильнее считать не отдельной дисциплиной, а отдельной междисциплинарной областью. Как “кавказоведение” или “востоковедение”, оно включает в себя антропологию и историю, демографию и политологию, социологию и экономику.

Североведение как отдельная междисциплинарная область занимается изучением людей, живущих на Севере. Это может показаться тривиальным утверждением, но это не так: еще двадцать лет назад немногие специалисты согласились бы с таким определением своей науки. Их возражение, возможно, звучало бы так: на Севере живут далеко не только “коренные малочисленные народы Севера” – разве в объект исследования “североведения” входят и другие люди, населяющие Север, не только коренные? Разве, отправляясь в экспедицию на Камчатку или на Таймыр, этнографы ищут встреч с приезжими? С русскими или украинцами, приехавшими на Север работать по контракту? Нет, этнографов интересуют только “коренные малочисленные народы Севера”: на Камчатке – ительмены или коряки, на Таймыре – эвенки или долганы… Сегодня это уже не так. Слишком велика степень смешения разных групп людей; слишком глубоко проник на Север технический и социальный прогресс. Уже трудно отличить “коренного” жителя от “приезжего”: “коренной” и “приезжий” родились в одном и том же городке, учатся в одной школе, вместе рыбачат, вместе слушают музыку, вместе растут, воспринимают  городок, где они родились, как свою несомненную родину… Ну, да, один из них, скажем, эвенк, хотя отец у него украинец, а у другого отец азербайджанец, а мать якутка, а он себя считает русским. Но это если спросят, а так – “якутчане” мы, скажут они, не задумываясь, потому что родились в Якутии… Соответственно меняется и подход науки антропологии к изучению жизни, быта, представлений, жизненных сценариев и жизненных траекторий этих людей. Антропологи все больше начинают пользоваться (качественными) социологическими методами, сохраняя при этом и присуще им внимание к конкретным деталям человеческого бытия.

А.П.: В одном из своих выступлений Вы отметили, что Институт Народов Севера (ИНС) был создан в 1930 г. Можно ли считать эту дату и это учреждение отправной точкой институализации изучения народов Севера в СССР?

Н.В.: Ответ отрицательный. Здесь интересный парадокс: созданный в 1930 г. ИНС в качестве основной своей цели имел как раз не изучение народов Севера, а подготовку учителей из числа представителей народов Севера. Изучение началось значительно раньше, и под совсем другими “крышами”. Тем, что североведение стало официально признанной (“институциализованной”) дисциплиной, мы обязаны энергии, упорству и таланту двух людей. В 1907 г. Лев Яковлевич Штернберг (1861–1927) начал в Петербурге систематическое чтение открытых курсов по этнографии, новой для того времени науки. А поскольку личный этнографический опыт был у него дальневосточный (он провел десять лет в ссылке на Сахалине как член партии Народная Воля; там и увлекся этнографией), то он и преподавал не вообще этнографию, а этнографию Сибири. Его лекции шли до 1915 г., когда он, вместе со своим другом и коллегой Владимиром Германовичем Богоразом (1865–1936) создали Этнографическое отделение при частных Высших географических курсах. (Биография Богораза очень похожа на биографию Штернберга: народоволец, арест, ссылка – его сослали не на Сахалин, а на Колыму, где он тоже увлекся этнографией, но не нивхов, как Штернберг, а чукчей).

Этнографическое отделение начало полноценно работать в 1916 г.; с перерывом на революцию и гражданскую войну оно просуществовало до начала 1930-х гг. В 1918 г. Курсы превратились в Географический институт; в 1925 г. Институт был слит с Географическим факультетом Ленинградского университета; в 1930 г. был создан ИНС, с отдельной при нем Научной ассоциацией. История эта сложная и запутанная, потому что фактически одни и те же организации, в которых работали одни и те же люди,  бесконечно переименовывались, сливались и разделялись, переподчинялись разным ведомствам… Но одно можно сказать уверенно: изучение народов Севера в России началось стараниями прежде всего Штернберга и Богораза, и “днем рождения” североведения следует, видимо, считать 1916 год. Скоро столетний юбилей.

А.П.: Можно ли выделить основные исследовательские темы и направления в этой области?

Н.В.: За последние 20 лет самой, наверное, популярной темой исследования была “этническая самоидентификация” народов Севера – это то, что по-английски называется ethnic identity. Кем они себя считают, и на каких основаниях? Интерес к этой теме понятен в свете того, о чем я говорил в ответе на первый вопрос: если прежде было понятно, где проходят границы между “нардами Севера” и всеми остальными, живущими на Севере, то сейчас этот вопрос требует особого внимания. Сегодня эта тема постепенно сходит со сцены, на смену ей идут другие популярные темы исследования. Впрочем, антропологи не оставляют и вполне традиционных тем, таких как изучение фольклора народов Севера, структуры семьи, отношений людей с миром животных и духов, исследования традиционного шаманизма и его наследника – неошаманизма, и других.

А.П.: В Северной Америке изучение коренных народов (Indigenous Studies) скорее ближе к интердисциплинарному направлению, работающему с identity politics, а не, допустим, к антропологии и лингвистике. Хотя, поскольку факультеты и программы Indigenous Studies есть не везде, то многие исследования и диссертации “делаются” на департаментах антропологии или политических наук, хотя, конечно, все зависит от конкретных кафедр и ученых. Насколько “западные” Indigenous Studies коррелируют с изучением народов Севера в бывшем СССР?

Н.В.: Насколько я могу судить, западные исследования (Indigenous Studies) значительно более политизированы. Это и понятно: в Канаде и США, в Скандинавии и Гренландии положение “коренного населения” существенно иное, чем в России. Наличие самоуправляемой территории Нунавут в Канаде; наличие юридически самостоятельных общин на Аляске; Саамский парламент в скандинавских странах – все это существенно меняет исследовательский ландшафт. Я уж не говорю о Гренландии, где в результате полувековых усилий датчан к настоящему моменту практически сформировалось независимое гренландское государство. Основные вопросы там – скорее прикладные: юридические, политические, социальные. В России эта сторона развивается медленнее, хотя и здесь есть исследования по “юридической антропологии” народов Севера, которую активно ведет группа московских ученых под руководством Н. И. Новиковой.

А.П.: Интересно, что в Канаде изучение ее «Первых Наций» (First Nations) во много является политическим жестом: правительство признает, что то, как обращались с коренными народами Канады во время колонизации, было несправедливым. Людей переселяли в резервации, запрещали говорить на родных языках, обрезали и не давали отращивать волосы (а это – сакральный акт и неотъемлемая часть идентичности для многих коренных наций), отнимали принадлежащие им земли и водные пространства, запрещали охотится и ловить рыбу и т.д. В последние десятилетия наметилась четкая тенденция по возможности “выровнять” сложившуюся ситуацию. Активно вводится термин First Nations как в академии (First Nations Studies), так и в законодательных документах, и т.д. То есть речь идет не только о том, что важно сохранить коренные языки и культуры, но главное  – признать важность и необходимость самоопределения Первых Наций. Можно ли в этом контексте провести какие-то параллели с Россией? Насколько исследования народов Севера влияют на политико-экономические решения, касающиеся этого региона России?

Н.В.: К сожалению, в нашем Отечестве дело с самоопределением кого бы то ни было обстоит плохо. Вместо этого у нас – “вертикаль власти”, а организации коренных малочисленных народов Севера (и федеральные – АКМНСС и ДВ, и местные) заняты главным образом борьбой с местной властью и промышленностью, отстаиванием своих прав и требованиями привилегий. Исследователям иногда удается влиять на решения местной власти, удается помогать коренному населению в их борьбе с промышленными компаниями – я уже упоминал усилия Натальи Ивановны Новиковой и ее группы в этом отношении – однако этот прикладной аспект развит в России слабо.

 

Николай Вахтин, доктор филологических наук, профессор факультета антропологии Европейского университета в Санкт-Петербурге, ведущий научный сотрудник Института лингвистических исследований Российской академии наук.

, ,

Comments are closed.