top

МАГ/The International Association for the Humanities     ЖУРНАЛ МЕЖДУНАРОДНОЙ АССОЦИАЦИИ ГУМАНИТАРИЕВ | Volume 5, Issue 1 (34), 2016.

Перспективы транснациональной истории на постсоветском пространстве: Беседа по поводу публикации монографии The Barents Region: A Transnational History of Subarctic Northern Europe”

Twitter ButtonGoogle+ ButtonFacebook Button

В 2015 г. группа ученых из северных университетов России, Норвегии, Швеции и Финляндии завершила работу над многолетним проектом по написанию истории и энциклопедии Баренцева Евро-Арктического региона, объединяющего северные территории этих стран. История региона вышла в апреле под названием «The Barents Region: A Transnational History of Subarctic Northern Europe». Энциклопедия Баренц-региона в двух томах выйдет в свет осенью. Обе работы опубликованы в одном из ведущих скандинавских академических издательств PAX (Осло). Редакция The Bridge/MOCT решила воспользоваться случаем, чтобы побеседовать с исследователями, занимающимися историями приграничья, о том, насколько востребовано на современном постсоветском пространстве изучение воображаемых сообществ, границы которых не совпадают с национальными границами. В разговоре приняли участие Алексей Голубев, докторант Университета Британской Колумбии и российский редактор истории и энциклопедии Баренц-региона; Ирина Такала, доцент Петрозаводского государственного университета; Глеб Яровой, доцент Петрозаводского государственного университета, автор и преподаватель спецкурсов по Баренц-региону; Анастасия Рогова, докторант Университета Британской Колумбии и автор работ о политике истории и идентичности в Баренц-регионе; Ирина Романова, профессор Европейского гуманитарного университета (Вильнюс); и Тарас Нагайко, докторант Переяслав-Хмельницкого государственного педагогического университета.

 

Алексей Голубев: Баренц-регион – относительно недавнее политическое и экономическое образование на Севере Европы; он возник в 1993 г. с целью развития межрегионального сотрудничества скандинавских и российских регионов, примыкающих к побережью Баренцева и Белого морей и частично или полностью расположенных за Северным Полярным кругом. Эта территория неоднородна во всех отношениях: культурно, лингвистически, экономически и политически. Формирование Баренц-региона было инициировано норвежской политической элитой, которая рассматривала распад СССР как великолепную возможность наладить сотрудничество с северными российскими территориями напрямую, минуя Москву. Подобное сотрудничество существовало между северными провинциями Норвегии, Швеции и Финляндии с 1957 г. под эгидой неформального движения Северный Калотт (North Calotte, от фр. calotte – «шапка»). С 1960-х гг. различные левые силы в Скандинавии стремились вовлечь в это движение и советские регионы – в первую очередь, Мурманскую область, однако из-за ее стратегического значения в противостоянии СССР с блоком НАТО ее участие в подобном межрегиональном сотрудничестве осталось на уровне риторических высказываний. В начале 1990-х гг. ситуация изменилась, что и нашло выражение в формировании новой региональной структуры для сотрудничества в области экономики, культуры, образования и экологии.

goloubev01

Иллюстрация 1. Карта Баренц-региона. Источник: http://www.barentsinfo.org.

 

Что любопытно, первые исследования по истории Баренц-региона возникли одновременно с его появлением на политической карте Европы. Анастасия Рогова в нескольких своих работах рассматривает, как политический заказ на межграничное сотрудничество на Севере Европы фактически сразу нашел отражение в исторических работах.

lars_elenius

Обзорная монография по истории Баренц-региона

Анастасия Рогова: Первая официальная история Баренц-региона появилась в том же 1993 г., когда состоялось подписание договора о Баренц-сотрудничестве. Министерство иностранных дел Норвегии опубликовало брошюру «Barentsregionen. Et regionaliseringsprosjekt i det nordligste Europa» («Баренц-регион. Проект регионализации в Северной Европе»). Бо́льшая часть брошюры была посвящена не современному состоянию дел в регионе, а долгой истории соседских отношений. Симптоматично, что авторство брошюры не было указано. Отсутствие авторов подразумевало заявку на объективность и, соответственно, некую укорененность Баренц-региона в исторических формах приграничного сотрудничества. Иными словами, с самого начала североевропейские – в первую очередь норвежские – политики активно обратились к истории как к ценному ресурсу для формирования Баренц-региона. Перед ними стояла задача построить макрорегион нового типа: основанный на идее еврорегионов, которые с 1970-х гг. появились в большом количестве в Европе, но включающий в себя территории с восточной стороны бывшего железного занавеса. Как следствие, профессиональная история должна была стать поставщиком форм исторического воображения, которые позволили бы представить совершенно новый политический феномен как возвращение к истокам.

Алексей Голубев: В случае с нашим большим проектом по написанию академической истории и энциклопедии Баренц-региона, руководитель проекта и главный редактор Ларс Элениус открыто пишет, что идею проекта ему предложила в 2001 г. министр иностранных дел Швеции Анна Линд.  Более того, генеалогия политического заказа не только не скрывается, но и выносится на первый план: Элениус рассказывает об этом в первом абзаце предисловия к книге. При этом интересно, что профессиональное сообщество охотно откликнулось на этот призыв.

mats-olov-olsson

Первый том энциклопедии Баренц-региона

Анастасия Рогова: До проекта Элениуса историей Баренц-региона занимались и другие ученые, в том числе и из России, где открытого политического заказа на историю Баренц-региона не было. В 2001 г. профессор В. Н. Булатов, ректор Поморского государственного университета, и А. А. Шалев, позднее ставший почетным консулом Норвегии в Архангельске, опубликовали учебное пособие «Баренцев Евро-Арктический регион: история и современность». Если вернуться на западную сторону границы, то еще в 1994 г. норвежский историк Йенс Петтер Нильсен опубликовал статью «Баренц-регион в исторической перспективе», а в 2001 г. близкую по содержанию статью об истории Баренц-региона в «East European Quarterly». В 2007 г. у него вышла третья статья на эту же тему с говорящим названием: «Баренцев Евро-Арктический регион: Возвращение истории?» Это название отражает, в принципе, основной пафос политики истории в Баренц-регионе: представить советский период как некий противоестественный разрыв. У Булатов, Шалева и Нильсена история региона выстроена вокруг двух основных сюжетов. Первый из них – это история его коренного населения, саамов, которые до недавнего времени вели кочевой образ жизни по всей северной Скандинавии и Кольскому полуострову. Второй – это так называемая поморская торговля, система торговых отношений между поморами, русскоязычным населением Белого моря, и жителями северных областей Норвегии, продолжавшаяся с середины XVIII в. до 1917 г. Ранние работы по истории Баренц-региона, начиная с брошюры 1993 г., использовали эти сюжеты, чтобы обосновать естественный характер региона. Их основной посыл заключался в том, что до 1917 г. территории Северной Европы существовали как некая целостность, и подписание договора о создании Баренц-региона в 1993 г. являлось восстановлением исторической справедливости. Такой Фрэнсис Фукияма наоборот: окончание холодной войны не как конец истории, а как ее возрождение после неестественного семидесятилетнего перерыва. Но на основании всего лишь двух сюжетов это было сделать, конечно, проблематично.

Алексей Голубев: Наш подход к написанию истории Баренц-региона отошел от этой формы исторического воображения. Руководитель нашего проекта Ларс Элениус отдавал себе отчет в том, что такой амбициозный политический проект нуждается и в более фундаментальном интеллектуальном обосновании. В 2004–2006 гг. он организовал три конференции в Лулео (Швеция), Архангельске и Петрозаводске, на которые были приглашены фактически все историки из северных университетов Норвегии, Швеции, Финляндии и России, пишущие на местные темы и способные общаться по-английски. Благодаря этому сформировалась уникальная международная группа ученых и определился круг тем, по которым они могли вести вменяемый диалог. Темы стали разделами в монографии по истории Баренц-региона или статьями в энциклопедии, а участники конференций – их авторами. Я поначалу скептически относился к самой идее написания истории региона, возникшего лишь в 1993 г. Я хорошо осознавал, почему это важно с политической точки зрения, но не очень понимал, какое новое знание можно получить, если писать историю не существовавшего до недавнего времени региона. И только став одним из четырех редакторов монографии, представляющим российскую сторону проекта, я стал замечать, что исторических параллелей между северными областями всех четырех стран ничуть не меньше, чем, скажем, между Карелией и Астраханской областью. И в том, и в другом случае мы имеем дело с воображаемыми сообществами, просто в одном случае этот процесс создания общей истории освящен традицией, а в другом – нет. И в этом плане история формально не существовавшего до 1993 г. региона может оказаться очень эвристическим приемом. Ирина Такала, автор многочисленных работ по истории Северной Европы в широком значении этого понятия, включающим Европейский север России, использовала для обозначения этого приема удачную метафору смены исследовательской оптики. Трансграничная история становится не только объектом исследования, но и методологическим приемом, позволяющим увидеть новые закономерности и связи там, где раньше и не приходило в голову что-то искать.

Ирина Такала: В эпоху глобализации стало популярным писать историю неких приграничных регионов, достаточно искусственно сконструированных политиками из сопредельных частей различных государств, объединенных какими-то формальными признаками. История Баренц-региона, объединяющего ряд административных приполярных единиц четырех государств, яркое тому подтверждение.

В принципе, идея не нова. Применительно к догосударственному развитию человечества ничто не мешает писать археологам, например, о Балтийской субконтинентальной цивилизации рубежа первого и второго тысячелетий нашей эры (Глеб Лебедев) или историкам Древней Руси о русских землях в составе Великой Монгольской империи, значительная часть которой располагалась на территории современной России (Игорь Данилевский). С появлениями понятий государство и нация все чрезвычайно усложняется. В эпоху нациестроительства зарождаются и национальные историографии, выполнявшие задачи конструирования национального прошлого и вместе с государством осуществлявшие контроль над национальной памятью. Но ведь современные границы – географические, языковые, культурные – не совпадают с границами прошлого, они постоянно менялись на протяжении тысячелетий, и национальные истории, которые продолжают активно создавать в разных странах, зачастую являются не меньшим мифом, чем истории искусственно созданных межгосударственных регионов. Не случайно историки все чаще обращаются к попыткам «деконструировать» миф об онтологичности нации и представлений о ней как о вечной и неизменной реальности (Patrick Geary).

Отчасти, как представляется, приблизиться к пониманию прошлого и оценить его влияние на настоящее позволяет и смена оптики, предложенная авторами истории Баренц-региона. По сути, это история трансграничных контактов, которая во многом коррелирует наши представления о прошлом. Через оптику трансграничности многое можно объяснить в неожиданных поворотах национальных историй, а главное – подобный подход позволяет выйти за узкие рамки национального нарратива. История и культура любой страны, любого народа всегда были включены в общемировой контекст, без этого понять логику поступков людей далекого и самого недавнего прошлого невозможно. Хотелось бы надеяться, что историческое знание, которое до сих пор используется политиками в большей степени для достижения тех или иных сиюминутных результатов, начнет, наконец, играть самостоятельную роль в деле поисков новой, наднациональной, общечеловеческой идентичности, столь необходимой современному обществу. 

Алексей Голубев: В принципе, неудивительно, что апологетам национальной истории подобные проекты кажутся как минимум наивными и ненаучными, а как максимум – опасными и достойными преследования. Наша исследовательская группа выяснила это эмпирическим путем, когда новостное агентство Регнум опубликовало текст некоего Дмитрия Семушина, принципиального противника сотрудничества в рамках Баренц-региона. За год до выхода монографии по истории Баренц-региона, в апреле 2014 г., Семушин написал на нее рецензию. Помимо того, что текст любопытен с точки зрения возрождения жанра доноса, он интересен и как политическое высказывание. Семушин выражает обеспокоенность тем, что формирование альтернативных представлений об истории, не сфокусированных на истории государства, вредит национальным интересам. Идея рассматривать историю воображаемого сообщества, пересекающего государственные границы, становится для него покушением на суверенитет российского государства над его северными территориями.

В последние два года на примере Украины мы увидели, что несовпадение современных государственных границ с границами прошлого способно порождать острые конфликты. В информационном поле потерялся тот факт, что в 2010 г. Россия и Украина подписали договор о создании трансграничного еврорегиона Донбасс, включавшего Ростовскую и Луганскую, а с 2011 г. еще и Донецкую области. В Восточной Украине мирные формы трансграничного сотрудничества потерпели неудачу, а разразившийся в 2014 г. конфликт привел к мобилизации национальных подходов к историописанию. В силу этого мне стало интересно спросить у одного из своих украинских коллег, активно включенного в баталии по поводу истории Украины и ее отношений с Россией: насколько региональная трансграничная история может служить неким противоядием национальной историографии? Или, если несколько иначе: насколько возможно в условиях политической мобилизации национальных идентичностей предлагать другие истории и другие идентичности? И эти же вопросы я задал Ирине Романовой, с которой мы в свое время сотрудничали в области сравнительной истории Карелии и Беларуси как советских приграничных территорий.

Тарас Нагайко: Отвечая на эти вопросы, сначала следует оттолкнуться от того, в какой степени национальная модель историописания является пагубной? Для кого или чего? Национальный вектор далеко не всегда означает исключительно однобокий подход. Однако, безусловно, он стремится к «подгонке» фактов и явлений под некую общую целостность – миф, способный продемонстрировать правильность и важность именно того, а не иного восприятия. Национальный миф, который формируется сегодня в Украине, очень близок по своей сути к контексту идеи объединенной Европы: единство, не подразумевающее однородности. Хотя многие осознают его, как утопичный и безосновательный в историческом плане, все же он, по мнению многих других, более органичен, нежели скажем идея «Третьего Рима» или «Русского мира». Однако, как и любой национальный миф, он скрывает в себе угрозу дискриминации в отношении тех сообществ, которые в силу тех или иных условий оказались в позиции национальных меньшинств. Альтернатива трансрегиональной истории может оказаться действенным приемом, который позволит отойти от стереотипов и способствовать формированию более толерантного – инклюзивного – общества.

В советской науке практика исторического письма волей-неволей привязывалась к официальному курсу, который основался на приоритете государства над другими общественными формами. Многие принципы советской историографии – например, устоявшаяся практика писать академические истории советских национальных и административных единиц – перекочевали в качестве традиционных, привычных или стереотипных в арсенал современных историков. Национальные историографии используют это стереотипное историческое знание для поддержки своего национального мифа, часто не учитывая интересов локальных общностей или социальных групп, объединенных региональной этнической или экономической взаимосвязью. Именно потому в контексте обсуждаемого вопроса очень важен фактор не только эмпирической, но и методологической альтернативы. Я имею в виду фактор приграничья в его самом широком контексте (региональные локации и идеологически-смысловые реперы).

Насколько же история трансграничных регионов вписывается в ту или иную парадигму уже утвержденных академических подходов? Сейчас социальная история как альтернатива политической и экономической доминанты создает перспективу для изучения новых сегментов жизни общества. Иными словами, есть возможности для производства нового знания как через смену предмета исследования, так и через новую методологию. Другое дело, что тематика трансграничных регионов – это неизбежно политизированный предмет исследования, и его изучение зависит от существующей политической ситуации и реакции на нее внутри общества.

Одним из очевидных минусов в контексте построения государственного (национального) мифа с привлечением трансграничных подходов является безусловная угроза перехода от «обыденной» декларации идентичности к «продуманному» – или срежиссированному извне – локальному сепаратизму. Однако безусловным преимуществом есть то, что обращение к изучению региональных особенностей, в том числе не только лишь по политически-географическому, а и по экономическому, этнокультурному и тем более идеологическому признаку может обеспечить более адекватное понимание процессов, происходящих на перифериях национальных сообществ. Смысл сформулированных вопросов и решение исследовательских задач формирует тем более неожиданные ответы, если обращаться заведомо к тем аспектам, где среда является более разновекторной, нежели традиционные общности в середине административной единицы.

Таким образом, отвечая на поставленный вопрос о том можно ли писать региональную трансграничную историю как некое противоядие официальной историографии (что во многом подразумевает исключительно национальный подход), следует ответить так – можно и нужно это делать. Независимо от исследовательского результата такой подход способен раскрыть перспективы дальнейшего взаимодействия глобальных политических (национальных) субъектов на примере общностей, традиции которых сформировались под влиянием сразу нескольких парадигм. Через обращение к прошлому в контексте трансграничных сообществ вполне возможно сформировать прогнозируемое будущее с учетом всех геополитических особенностей, в том числе национальных.

Ирина Романова: Продолжая реплику Тараса Нагайко: безусловно, такой подход это тоже, с одной стороны, конструирование новых границ, и, с другой стороны, как заметила Ирина Такала, смена исследовательской оптики.

В современном белорусском историописании по-прежнему доминирует национальная концепция, а то и слегка трансформированная советская, которые, безусловно, требует искусственной демаркации. Причем эта демаркация касается не только вычленения территорий в различные исторические эпохи, но и оставляет за бортом огромное количество «внутренних» тем, проблем, сегментов, связей, не говоря уже о внешних контактах, влияниях, трансферах и т.д., а это уже, кроме всего прочего, ведет и к упрощению той же истории государства.

Является ли национальная модель историописания пагубной? Однозначно она является ограниченной. Стадия политической мобилизации национальных идентичностей в стиле начала 1990-х в значительной степени себя уже исчерпала. Региональная трансграничная история, даже в случае противодействия официальных институций, будет не только развиваться, но и неизбежно оказывать влияние на национальные нарративы, трансформировать их.

Такие проекты должны быть международными, как в случае с проектом по истории Баренц-региона. При Европейском Гуманитарном Университете с 2003  по 2013 гг. действовал Центр передовых исследований и образования CASE (Вильнюс). В фокусе центра находились Украина, Беларусь и Молдова как восточноевропейские пограничные регионы. Среди тематических приоритетов центра были исторические и этнокультурные контексты формирования пограничья, национальные идентичности в условиях пограничья и др.

Проектом, который мог бы стать значительным трансграничным является, например, история восточноевропейского еврейства. Евреям в национальных нарративах если и уделяется внимание, то, как правило, в разделах о национальных меньшинствах (и иногда в теме о Холокосте). Реализация такого проекта, помимо всего прочего, позволила бы преодолеть затушевывание и вытеснение на периферию места и роли восточноевропейского еврейства не только в каждом из государств данной территории и региона в целом, но и стать убедительным доказательством того, что история региона не равна сумме историй отдельных стран региона.

Алексей Голубев: Интересно, что Тарас интерпретировал сформулированные мной вопросы как «интервенцию» в его исторические практики, которые в настоящее время определяются политической важностью национального подхода к истории в Украине. Возвращаясь к Европейскому северу России – российской части Баренц-региона – нужно отметить, что история и современное сотрудничество в рамках региона здесь не только изучается, но и преподается в виде спецкурсов на ряде специальностей в Петрозаводского государственном и Северном (Арктическом) федеральном университетах. В ПетрГУ эти спецкурсы преподает доцент, кандидат политологических наук Глеб Яровой.

Глеб Яровой: В настоящее время в Институте истории, политических и социальных наук ПетрГУ читается курс «Международное сотрудничество в Баренц-регионе». Он преподается магистрам направления «международные отношения». Однако у этого учебного курса есть довольно долгая предыстория. В первой половине 2000-х годов, когда я готовил кандидатскую диссертацию по трансграничному сотрудничеству, студентам-международникам начали преподавать дисциплину под названием «Приграничное сотрудничество в Баренцевом Евро-Арктическом регионе». Объяснить появление такого спецкурса можно многими причинами, но основные очевидны. Во-первых, Республика Карелия, имеющая самую протяженную границу как с Северными странами, так и с Европейским союзом (карельский участок госграницы России и Финляндии около 800 км.), занимала и занимает уникальную позицию среди других российских регионов. Регион имеет не только продолжительную историю сотрудничества с соседними коммунами Финляндии (в результате чего в 2000 г. был создан еврорегион Карелия) и побратимства с городами Северных стран, но и благодаря своему географическому положению является частью как частью региона Балтийского моря, так и Баренц-региона, участвуя в интеграционных инициативах в обоих политических образованиях. Это естественным образом вызывает исследовательский интерес и подталкивает к изучению процессов сотрудничества в этой части Старого света, а следовательно – и к передаче знаний следующим поколениям исследователей.

Во-вторых, российской политической модой начала 2000-х гг. был европейский вектор внешней политики «молодого» президента В. В. Путина, что мотивировало развитие в России европейских исследований, важной частью которых было и трансграничное сотрудничество с участием регионов Северных стран, в частности, Финляндии и Швеции, присоединившихся к Евросоюзу в 1995 году.

Однако в моей преподавательской практике Баренц-регион появился сначала не в качестве самостоятельного объекта изучения, а в качестве удобного кейса для рассмотрения процессов регионализации, регионостроительства и регионального сотрудничества на практике. В рамках большого учебного курса «Регионализм и трансграничное сотрудничество в Европе», в котором рассматриваются различные теоретические и эмпирические аспекты региональной активности на европейском континенте, мной был выделен специальный модуль, посвященный Баренц-региону. На его примере студенты учились применять на практике ранее полученные знания – как в сфере теорий интеграции (и даже более общей – теорий международных отношений) и концепций трансграничного сотрудничества, так и в сфере истории регионостроительства, и в вопросах развития регионального сотрудничества, особенностей институционального дизайна, процесса принятия решений и влияния трансграничных программ на жизнь социума по разные стороны границы.

Со временем Баренц-регион перестал «умещаться» в указанный учебный курс, хоть и остался там в качестве практического модуля. Однако было принято решение выделить изучение вопросов Баренц-сотрудничества в отдельный спецкурс. И поскольку система отношений в рамках Баренц-региона выходит далеко за рамки собственно приграничного сотрудничества, я настоял на том, чтобы новый спецкурс для студентов-магистров получил название «Международное сотрудничество в БЕАР».

В настоящий момент в рамках учебной дисциплины рассматриваются как вопросы теории международных отношений, в частности, теории международных организаций и международных режимов (Раздел «БЕАР как международная организация и режим»), так и различные аспекты истории Баренц-региона – от Кальмарской унии до создания Совета Северного калотта и далее – до собственно Баренц-региона. Однако особое внимание уделяется современным практикам сотрудничества, институциональной, нормативной и финансово-технической сторонам сотрудничества. Кроме того, в курсе есть и небольшой модуль, посвященный проектному менеджменту с обязательными практическими занятиями по написанию проектов трансграничного сотрудничества.

Собственно говоря, самая проблемная часть курса до сих пор была именно историческая, поскольку системного описания истории Баренц-региона попросту не существовало. Теперь этот пробел можно считать устраненным. А кроме собственно эвристической ценности изданной книги, для моего курса важна и его «конструктивистская» составляющая: студентам будет интересен не только факт появления книги, но и история ее появления – международный проект, осуществленный при финансовой поддержке многих акторов, является весьма показательным примером проекта трансграничного сотрудничества, со всеми его достижениями и сложностями.

 

Литература

Булатов В. Н., Шалев А. А. Баренцев Евро-Арктический регион: История и современность. Архангельск: Издательство ПГУ, 2001.

Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси. СПб.: Евразия, 2005.

Данилевский И. Н. Там, где мы ожидаем увидеть одно, люди прошлого видят другое // Arzamas

Barentsregionen. Et regionaliseringsprosjekt i det nordligste Europa. Det Kgl. Utenriksdepartement №1 / 93 – April 1993.

Geary, Patrick J. The Myth of Nations: The Medieval Origins of Europe. Princeton: Princeton University Press, 2003.

Nielsen, Jens Petter. “The Barents Region in Historical Perspective. Russian-Norwegian Relations 1814-1917 and the Russian Commitment in the North”. In: Olav Schram Stokke and Ola Tunander (red.), The Barents Region. Cooperation in Arctic Europe. London. Sage, 1994. Pp. 87–100.

Nielsen, Jens Petter. “Russian-Norwegian Relations in Arctic Europe: The History of the ‘Barents Euro-Arctic Region’,” East European Quarterly, Vol. 35, 2001. Pp. 163–181.

Nielsen, Jens Petter. “The Barents Euro-Arctic Region – the Return of History?” in The Flexible Frontier: Change and Continuity in Finnish-Russian Relations, ed. by Maria Lähteenmäki. Helsinki: Aleksanteri Institute, 2007. Pp. 231–245.

 

, , , , , ,

Comments are closed.