top

МАГ/The International Association for the Humanities     ЖУРНАЛ МЕЖДУНАРОДНОЙ АССОЦИАЦИИ ГУМАНИТАРИЕВ | Volume 5, Issue 1 (34), 2016.

Романтический подрыв советского Просвещения: отзыв о конференции

Twitter ButtonGoogle+ ButtonFacebook Button

socrealism9-10 мая 2014 г. в Принстонском университете состоялась конференция «Romantic Subversions of Soviet Enlightenment: Questioning Socialism’s Reason», что можно перевести как «Романтический подрыв советского Просвещения: ставя под сомнение социалистическую рациональность” (по-английски название не кажется таким “тяжелым”). Конференция является частью проекта «Princeton Conjunction» («Принстонский перекресток» – название ближайшей к университету остановки электрички), в рамках которого начиная с 2008 г. проходят ежегодные тематические конференции по проблемам восточноевропейской истории, политики и культуры – от нарративов страдания до истории и антропологии эмоций. Целью как нынешней конференции, так и всего проекта в целом, является открытие новых методологических, концептуальных и тематических подходов к изучению советского. Организаторы  конференции (Сергей Ушакин, автор всего проекта, а также Марк Липовецкий, Хелена Гощило, Мариета Бозович и Вера Тольц) предложили рассмотреть, каким образом поэтика и эстетика романтизма использовалась в контексте социалистических культур СССР и стран Восточной Европы. Романтизм, возникший в свое время как реакция на европейское Просвещение, подверг сомнению рациональную организацию общества с ее приоритетом общественного над личным, подчинением природы человеку, иерархической организацией пространства и эволюционным пониманием времени. Организаторы конференции предположили, что интерес к поэтике и эстетике романтизма, возвратившийся в культуру социалистических стран примерно в конце 1950-х годов, отразил – но в чем-то, возможно, и стимулировал – социальные, политические и культурные изменения в СССР и странах Восточной Европы во второй половине ХХ века. В конце концов, социализм как социально-политический проект опирался на квазипросвещенческие идеи: достаточно вспомнить планирование всех областей жизни, от экономики до культуры, или акцент в теории образования на развитие гармоничной социалистической личности, ориентированной на общественные интересы. Поэтика и эстетика романтизма, подразумевающие отказ от иерархически упорядоченного пространства соцреализма с центром в Москве, воображение исторического процесса в категориях иных, чем последовательный исторический прогресс, и акцент на внутренний мир личности, неизбежно привносили полифонию в пространство социалистической культуры.

Предложение организаторов рассматривать «соцромантизм» как категорию социалистической культуры имеет еще один важный аспект: это попытка концептуального обновления языка, используемого для понимания и описания истории и культуры СССР и стран Восточной Европы. До сих пор доминирующей рамкой для концептуализации социализма второй половины ХХ в. является интерпретация данного периода через фигуры отсутствия (дефицит или отсутствие политической свободы), умолчания («внутренняя иммиграция» интеллигенции) или разрыва (например, разрыв между формой и содержанием официального языка). Введение понятия соцромантизма как важной категории культур стран соцблока позволяет расширить инструментарий исследования социалистического опыта и преодолеть понимание советской истории и  культуры как “экстраординарного” пространства, в котором власть, интеллектуалы и народ существовали в вечном состоянии отчуждения друг от друга. Признание того, что в социалистических культурах существовала и была официально признана поэтика и эстетика романтизма, позволяет говорить об их комплексности и даже, возможно, об относительной маргинальности кажущегося доминирующим соцреализма.

В содержании конференции можно проследить несколько ключевых тем, опираясь на которые я бы и хотел обсудить как саму конференцию, так и исследовательский потенциал соцромантизма как категории социалистической культуры. Одной из таких тем стали новые формы исторического воображения, которые романтизм смог предложить советским и восточноевропейским авторам вместо представления о времени как о поступательном прогрессе. Ряд докладчиков обратили внимание на то, как акцент на таких романтических героях, как мифологический Прометей, представители национальных дворянских культур или мультипликационные персонажи отобразили иные, не соцреалистические формы исторического воображения. Так, Илона Кисс (Ilona Kiss)  показала, как акцент на фигуре Прометея в венгерской прозе стал формой исторического осмысления революции 1956 г. в Венгрии, исчезнувшей из официальных летописей, но он же, перенесенный в русскоязычное культурное пространство, отразил пост-сталинское мироощущение советской интеллигенции, для которой во второй половине 1950-х гг. снова стала актуальной проблема революционных социальных трансформаций. Иван Пешков (Ivan Peshkov) связал исторический опыт казачьего сопротивления советской власти в Забайкалье и различные формы памяти, выстраивающиеся вокруг фигуры атамана Семенова и способные бросить вызов доминирующему в советское время дискурсу об установлении советской власти в регионе. Елена Гапова (Elena Gapova) в докладе о “белорусском романтизме” Владимира Короткевича проследила формирование «национального героя», который возникает в процессе воображения прошлого как периода расцвета национального дворянства. В рамках национального возрождения рассматривает Элеанор Пирс (Eleanor Peers) интерес к фигуре шамана в культуре позднесоветской и современной Республики Саха (Якутии) и сопутствующую мифологизацию времени и пространства. Романтический герой, впрочем, оказался способен переопределить не только историческое, но и личное время социализма, т.е. задать определенные рамки для оценки и формовки собственной биографии. Данная тема возникла, в частности, в выступлениях Томаса Роули (Thomas Rowley ), который в своем докладе проследил, как биография Владимира Маяковского стала основой для подражания для советских поэтов-диссидентов; Полли Джоунс (Polly Jones), рассматривающей историю книжной серии «Пламенные революционеры» как попытку сформировать некую биографическую нормативность для «нового советского человека», строителя коммунизма, и Галины Рылковой (Galina Rylkova), которая проследила обратный процесс: деромантизацию биографических нарративов русскоязычных поэтов в «оттепельный» и «застойный» периоды.

Второй сквозной темой в докладах конференции стало исследование романтических пространств социалистических культур второй половины ХХ в. Через призму романтического воображения проанализировал работу латвийских режиссеров-документалистов с советским пространством Кевин М. Ф. Платт (Kevin Platt), и в схожем ключе соцромантизм стал концептуальной основой для анализа романного пространства в произведениях В. Катаева и В. Аксенова в докладе Филипа Глайсснера (Philip Gleissner). Роль природы в романтическом переопределение художественного пространства социалистических культур стала темой докладов Юлианы Максим (Juliana Maxim), Джоанны Контерио (Johanna Conterio) и Оливера Сукроу (Oliver Sukrow). Пространство и время, свободные от иерархий и границ соцреализма, сливаются в докладе Ильи Калинина (Ilia Kalinin), посвященном эволюции космизма в русской культуре от российской философии рубежа XIX–XX вв. через идеи Константина Циолковского до «Сибириады» Андрея Кончаловского.

Третьей сквозной темой конференции стала проблема романтического субъекта социалистических культур. Алайна Лемон (Alaina Lemon) предположила, что введение «иных» героев в советский кинематограф, таких как цыгане из фильма «Табор уходит в небо» или дочь Сталкера в одноименном фильме Андрея Тарковского, приводит к расширению оптики советской культуры, оказавшейся способной включить в себя не только маскулинный взгляд соцреализма, но и ту маргинальную визуальность, которую канон соцреализма вытеснял в область невидимого. Соня Люрманн (Sonja Luehrmann) предложила отказаться от телеологической интерпретации позднесоветской и постсоветской религиозности как вытекавшей из реакции на кризис и распад советской государственности, а вместо этого рассматривать ее как культурную форму, находившуюся на границе «нормальности» позднесоветской культуры – в тех границах, которые, в общем-то, и расширились благодаря нормализации романтизма во второй половине ХХ в. и его интересу к духовной жизни личности, в которых нашлось место и религии. В докладе Алексея Голубева рассматривались две конфликтующие формы воображения женского тела в советской научной фантастике: его изображение на космической границе Ойкумены через связку с аффективными машинами и технологиями, и одновременная апелляция к загадочному женскому «Я», через которое происходила гендерное структурирование советского романтического воображения.

Наконец, отдельно можно выделить доклады, в которых авторы использовали понятие соцромантизма для метаописания советской культуры. Так, Борис Гаспаров на пленарном докладе предложил концепцию эволюции советской культуры через меняющееся отношение ко времени: в частности, постсталинскую культуру он определял через тенденцию к «подчинению настоящего», т.е. как самый «неромантический» период советской культуры – тезис, вызвавший, пожалуй, наиболее острую дискуссию на конференции. В докладах Даниила Лейдермана  и Александра Мергольда позднесоветские архитектурные и художественные объединения рассматривалась как романтические сообщества. Сергей Гулин в своем выступлении описывал революционный импульс «оттепельного» кинематографа, а Сергей Тойменцев предложил интерпретацию советского кинематографа через переход от возвышенного революционного действия (revolutionary sublime) эпохи оттепели к романтической скуке (romantic ennui) эпохи застоя.

В заключение отмечу, что доклады, представленные на конференции «Романтический подрыв советского Просвещения», едва ли можно свести к предложенной выше четырехчастной схеме хотя бы в силу того, что многие (если не все) из них рассматривали данные темы в их взаимодействии. В любом случае, в предложенный выше обзор не вошла едва ли половина из представленных на конференции выступлений (все они доступны по ссылке на сайт), которые были ничуть не менее интересными, чем упомянутые выше, но сильнее сопротивлялись моей условной классификации. Тем не менее, как мне кажется, предложенный обзор помогает представить тот научный потенциал, который дает рассмотрение культуры и истории СССР и стран Восточной Европы через призму понятия “соцромантизм.” Предлагаемый им словарь и оптика позволяет взглянуть на культурное производство при социализме с точки зрения его комплексности, а не нехватки или принципиальной ущербности, что представляется более продуктивным подходом к изучению культурной истории социализма. Не менее важно, что это понятие в силу своей новизны удерживает и самих исследователей от использования устоявшихся клише, при помощи которых удобно описывать социалистические культуры, но которые едва ли могут дать что-то новое в научном плане.

 

Алексей Голубев, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории стран Северной Европы, Петрозаводский государственный университет (Россия), докторант Департамента истории, Университет Британской Колумбии (Канада).

,

Comments are closed.