top

МАГ/The International Association for the Humanities     ЖУРНАЛ МЕЖДУНАРОДНОЙ АССОЦИАЦИИ ГУМАНИТАРИЕВ | Volume 5, Issue 1 (34), 2016.

Комментарий Натальи Пушкаревой к эссе Ольги Плахотник

Twitter ButtonGoogle+ ButtonFacebook Button

pushkarevaThe More Things Change, the More They Stay the Same? (Selfie в антропологии или немного воспоминаний в связи с эссе Ольги Плахотник)

Академические структуры посредством своей институциональной логики постоянно воспроизводят социальную иерархию и властные конструкции, утверждал французский интеллектуал Пьер Бурдье, автор классического исследования по антропологии академической жизни [1]; с ним трудно не согласиться. Его оценки полностью применимы и к российской, и к украинской  академиям, если речь заходит об институционализации и признанности гендерных исследований как научного направления. В период социально-политической либерализации (который ныне в РФ именуют «лихими 90-ми», используя старое русское понятие «лихости» и «лихого человека» как разбойника), гендерный подход, основанный на знании феминистской теории, был частью программы создания гражданского общества. Это сейчас в России те годы представляются годами разбойничьего передела общенациональной собственности и «лихость» тех деяний осуждается. А двадцать лет назад стремительные преобразования управленческой и политической систем, шедшие, в известной степени, одновременно и в Украине, и в России, воспринимались совсем по-иному, с самыми светлыми надеждами, и были созвучны новому социальному заказу на создание мощного демократического социального государства. Эти преобразования позволили произойти  и тем переменам, которые пережили ученые в постсоветских академиях, в чьи социальные науки оказались пересаженными  (не без труда и сопротивления) новые методы и приемы работы с эмпирическим материалом.

Мое собственное научное увлечение «женской темой» охватывает почти 40 лет, и я отлично помню, с каким, мягко говоря, недоумением воспринималась эта тема в конце 1970-х гг. Добавлю,  что мои исследования в то время были весьма далеки не только от феминистских  приемов работы, но от острых постановок привычных тем (материнство, антропология телесности, неоплаченный женский домашний труд и т.п.). И хотя моя первая диссертация была в 1985 году все же защищена (не без проблем), а книга на ее основе «Женщины Древней Руси» [2] вышла громадным тиражом в 100 000 экземпляров, который разлетелся за несколько дней, ни о каком признании темы пола в изучении прошлого, в частности, и в гуманитарных науках в целом (в тот же самый год было опубликовано «Введение в сексологию» И.С.Кона [3]) тогда говорить было нельзя.

Появление вышеуказанных книг было допущено академическим сообществом. И. С. Кон в конце того самого 1989 года был избран – минуя член-коррство,  на волне ликвидации монополии старой АПН – академиком создаваемой РАО (Академии впоследствии в 1991 году слились: АН СССР объединилась с РАН, а АПН с РАО, что и привело к резкому росту численности действительных членов и членов-корреспондентов в нашей стране). Его выступление с новой темой, связанной с антропологией пола, было очень созвучно революционности эпохи. Что касается моих медиевистических штудий истории древнерусских женщин, то они, как тогда думалось, вообще никакой революции не делали и всем в России казались вполне безобидными, иллюстративными по отношению к ‘серьезным’ проблемам отечественной истории.

Самый конец 1980-х, а особенно и именно 1990-е годы были и для меня, и для моих коллег, ставших ныне признанными авторитетами в области гендерных исследований (ГИС) – чтобы никому не было обидно, расставляю фамилии по алфавиту  – Е. И. Гаповой, Е. А. Здравомысловой, И. А. Жеребкиной,  А. В. Кирилиной, Е. В. Кочкиной,  П. В. Романова, А .А. Темкиной, С .А. Ушакина, Е. Р. Ярской-Смирновой и многих других, перечень велик, годами приобщения к западной литературе и освоения ее богатств, временем самых успешных выступлений – и устных, и в печати, периодом стремительного расширения числа приверженцев, которые жадно воспринимали новый материал. Это было чудесное десятилетие, когда мы знали, ради кого стараемся и верили в то, что  сможем изменить закостеневшие научные структуры. Будем честны: это было и время «золотого дождя» западных грантов, о чем я уже писала [4]. Фонд Сороса и К. и Дж. МакАртуров, имевшие особые гендерные программы, Фонд Форда  в США и “Дом наук о человеке” в Париже, германские научные и политические фонды, кто только ни старался помочь тогда энтузиастам и пионерам ГИС в РФ, Беларуси, Украине.

Организовывались летние школы, печатались специальные выпуски известных журналов, посвященные ГИС в различных областях знания, устраивались конкурсы на лучшую статью, и в них выигрывали те, кто более убедительно доказал свою приверженность классической феминистской теории и яснее других интерпретировал связанность Власти и Гендера (о которой так убежденно пишет Ольга Плахотник), а не просто работал в области социологии, истории или антропологии пола.

Ольга Плахотник в своем эссе о том, как изменили ГИС постсоветское украинское научное сообщество, совершенно точно назвала их «элитарно-маргинальной областью междисциплинарного знания». Даже язык общения у членов этого меритократического сообщества был разительно отличен, непривычен, а порой и вовсе непонятен основной массе ученых, поскольку был калькой с английского: тезаурус вместо словарь, релевантный вместо подходящий, эпистемологическийвместо познавательный, контент вместо содержание… Даже словосочетание «украинская академия», вынесенное в заголовок, в современных славянских языках режет ухо, поскольку более столетия употреблялись другие выражения – Академия науксотрудники Академии наукнаучное сообщество. Вместе с повседневным жизненным опытом того десятилетия (говоря новым языком – практиками), внедрение этих англоязычных заимствований в нашу обыденность – характерный (при)знак (рука так и пишет – маркер) того времени, тех лет.

Хорошо это всё был или плохо для нашей гуманитаристики, болезненно-очевидно или прошло незаметно, имело ли следствием формальное эпигонство, гонку за лидером (Западом) или было толчком к выработке своего взгляда и понимания своеобразия пути, избранного нашими Академиями наук и вузами, – но ГИС, конечно, изменили и всех тех, кто имел к ним отношение, и следующее поколение молодежи, которая избирала гуманитарное образование. А то, что ГИС были приняты не совсем и не вполне, объясняется, как теперь кажется с высоты четырех десятков лет работы над темой, вовсе не слабостью Украины и России как молодых демократий по сравнению с «дозрілыми» демократиями западными.

Дело не в дозрiлости. Я напомню в этой связи о недавно выброшенном нашим новым министром культуры В.Мединским провокационном лозунге «Россия не Европа». Предлагаю простить этому амбициозному автору безумную страсть к догматизации и администрированию (мало ли у кого какие есть характерологические особенности) и все же задуматься над тем, что и Украина, и Россия – это, конечно же, Европа, только самая ее восточная часть, расположенная на Восточно-европейской равнине, то есть в силу географии не имевшая мощного культурного основания антично-римской цивилизации, зато ставшая плавильным тиглем для культур севера Европы и византийского юга. У мирового славянства есть свой особый путь и свое своеобразие, и оно в стремлении объединяться, в готовности воспринимать чужое и делать его своим, использовать и приспосабливать под свои реалии. О том же писал в своей «Политике» выдающийся певец славянского единства  серб Юрий Крижанич в том самом XVII столетии, когда «старина с новизной перемешалися». Понятно, что в условиях тенденции к глобализации и стремления к сохранению своих национальных культур всё интернациональное, как и призывы ‘не ссориться’, выглядят как пронафталиненные лозунги из старых закромов. Однако я уверенно стою на этих, выработанных задолго до меня, интернациональных позициях, являясь по-прежнему сторонницей объединительной парадигмы. Разделившись нафеминисток и традиционалисток, сторонники первых потерпят неминуемое поражение, оставшись отвергнутыми и непонятыми теми, кого они “освобождают” [5].

Сама автор статьи не могла не заметить, что и в современном американском обществе наметился антифеминистский откат, что и говорить о наших научных сообществах, члены которых в абсолютном большинстве (включая подчас и тех, кто считал себя сторонниками ГИС) не принимают выступлений ни Femen, ни Pussy Riot. Следовательно, единственный путь – это путь совместной работы, объединений, а не размежеваний, чтобы в этом повседневье, нудной и столь нужной обыденности постепенно объяснять свои взгляды и установки, делиться соображениями и говорить понятным всем языком. Феминизм никогда и ни у кого не ассоциировался с советским гендерным проектом (тут я не соглашусь с О.Плахотник), о том, что он многолик, что феминизмов много – не знают  множество наших коллег и сейчас.

Я разделяю при этом беспокойство автора насчет того, что «критический феминистический потенциал гендерной теории в ее политическом воплощении нейтрализован, а общественное внимание незаметно, но настойчиво переключается на так называемые ‘проблемы мужчин». Cохранить наработки 1990-х, учтя новые социальные запросы и вызовы – дело всех нас, работающих в одном исследовательском поле и с феминистской солидарностью готовых подставлять друг другу плечо поддержки. Собственно, ради этого призыва я и составила в данных заметках такой своеобразный selfie на фоне развития ГИС в наших странах. И именно потому поставила вопросительный знак в конце известной поговорки: наша жизнь все же меняется, и гендерная теория дала нам всем инструмент к тому, чтобы эти перемены  были успешными.

[1] Bourdieu P. Homo Academicus. Stanford, California: Stanford University Press, 1988.

[2] Пушкарева Н.Л. Женщины Древней Руси. Москва: Мысль, 1989.

[3] Кон И. С. Введение в сексологию. Москва: Медицина, 1989.

[4] Кон И. С., Пушкарева Н. Л., Жеребкина И. В., Темкина А .А., Крипс Г. Проблемы и перспективы развития гендерных исследований в бывшем СССР // Гендерные исследования. 2000. Вып. 5. Харьков, 2000. С. 8-43.

[5] Пушкарева Н. Л. Два направления, два дискурса в современных женских и гендерных исследованиях прошлого // Женская история и современные гендерные роли. Переосмысливая прошлое, задумываясь о будущем. / Отв. ред. Н.Л.Пушкарева. М.: ИЭА РАН, 2010. С. 9-13.

Эссе Ольги Плахотник “Як змінили гендерні дослідження українську академію й українське суспільство?”

 

Наталья Львовна Пушкарева, доктор исторических наук, профессор, зав. сектором этногендерных исследований Института этнологии и антропологии РАН, президент Российской ассоциации исследователей женской истории (РАИЖИ) (Москва, Россия).

,

Comments are closed.